Голос сына Неба взмывал всё выше, и сановников сковал неподдельный страх: мало кому доводилось видеть государя в столь сокрушительном гневе, и тем более никто не припоминал, чтобы господин Чэнь подвергался такой беспощадной отповеди.

Однако Чэнь Пинпин даже бровью не повел. Лицо его оставалось невозмутимым, когда он спокойно заговорил в свое оправдание:

— На обратном пути в столицу Цзинду мне донесли, что некие силы при дворе вознамерились отбить лазутчицу Северной Ци, Сы Лили. А ведь эта женщина напрямую замешана в недавнем нападении на отпрыска клана Фань, и это дело — первостепенной важности для престола. Получив срочное донесение из Контрольной палаты, я сделал крюк, чтобы лично доставить лазутчицу под стражей. Оттого и задержался в дороге.

— Вот как?.. Что ж, если так, оставим это, — небрежно обронил император.

Дело, грозившее разразиться бурей, государь вознес высоко, но опустил легко, будто пушинку.

Сановники поначалу не на шутку перепугались, решив, что государь утратил расположение даже к господину Чэню. Но теперь они поняли: задержка с возвращением в столицу и впрямь нарушала заведенный чин, и монарх лишь воспользовался предлогом, чтобы прилюдно закрыть этот счет. Следом чиновников обожгла куда более тревожная мысль: о дерзкой попытке отбить государственную преступницу они слышали впервые. По рядам пробежал глухой холодок: неужто среди высших сановников государства Цин действительно окопался предатель, сговорившийся с Северной Ци ради смуты при дворе?

— Сы Лили пока подождет, — холодно посмотрел государь на Чэнь Пинпина. — Сперва выведи на чистую воду убийц сына канцлера.

Чэнь Пинпин слегка подался вперед в своем кресле-коляске, скользнул взглядом по Линь Жофу и тонко улыбнулся:

— Ваше величество… эти два дела, по правде говоря, суть одно.

— Как это понимать? — заинтересовался не только император, но и остальные сановники. Лишь лицо Линь Жофу потемнело: канцлер, казалось, уже догадался, куда метит собеседник, и черты его исказились от скрытой муки.

— Сердце господина канцлера кровоточит от скорби по сыну, и мне не подобало бы бередить эту рану, — мягко произнес Чэнь Пинпин. — Но ни один слуга не смеет лукавить перед очами государя. Молю ваше величество простить мне дерзость речей.

Император нахмурился:

— Говори.

Чэнь Пинпин прижал ко рту исчерченный синими узловатыми жилами кулак и надсадно закашлялся, словно выхаркивая застоявшуюся в груди мокроту, после чего бесстрастно произнес:

— Когда второй сын канцлера, Линь Гун, встретил свой смертный час, рядом с ним находился не кто иной, как У Боань.

— Кто таков этот У Боань? — Государь недовольно прищурился. — Изъясняйся яснее.

В чиновных кругах столицы Цзинду имя У Боаня пользовалось немалой известностью, и большинству присутствующих оно было знакомо. Однако при дворе считали, что этот искушенный советник лишь лавирует между наследным принцем и вторым принцем. Кому могло прийти в голову, что он окажется подле сына канцлера? Взгляды, устремленные теперь на Линь Жофу, потеплели сочувствием и тревогой: гражданские сановники держались рука об руку, и если бешеный пес Чэнь Пинпин вцепится в главу их круга, несмываемый позор падет на всё сословие.

Линь Жофу неподвижно восседал на круглом табурете. Веки его воспалились и опухли от слез, но страха на лице не читалось.

— Когда на днях я вел дознание по делу о покушении на отпрыска клана Фань, Сы Лили призналась: связным от Северной Ци выступал именно У Боань. Лучников же из западных земель кочевников тайно провел в столицу Цзинду помощник полководца городской дозорной службы Фан Дажэнь. А отрядом всадников, пытавшихся отбить пленницу под Цанчжоу, командовал подручный военного советника Учжоу Фан Сю — дальнего родича Фан Дажэня… Ныне со всей ясностью видно: заговором верховодил У Боань, а Фан Сю и Фан Дажэнь лишь исполняли его волю, встречая наемных убийц и заметая следы расправой. Что же до поспешного сожжения тел тех стрелков-кочевников до начала дознания, то здесь нити пока теряются во мраке.

— И к чему ты клонишь? — холодно осведомился правитель.

— У меня нет дурных намерений, государь. Мне лишь любопытно: отчего второй молодой господин Линь перед самой гибелью находился в усадьбе у подножия горы Цаншань с главным зачинщиком покушения на отпрыска клана Фань?

Слова эти грянули словно гром среди ясного неба. В зале поднялся глухой ропот. Первым на защиту канцлера выступил министр Палаты ритуалов Го Ючжи:

— Оставим даже вопрос о том, не оговорила ли Сы Лили честного человека под пытками! Но пусть даже У Боань и причастен к прежнему делу… — Он поспешно склонился перед троном: — Прости мою опрометчивость, государь, но У Боань двадцать лет назад стал книжником высшей степени, он славится талантом по всей столице и вхож во многие благородные дома. То, что второй молодой господин Линь общался с ним, — дело самое обыкновенное! Как можно чернить имя почившего по столь шаткому поводу? Канцлер еще не оправился от утраты, а господин Чэнь уже сыплет подозрениями… Это недостойно!

Тут медленно поднялся с места сам Линь Жофу. Отвесив глубокий поклон государю, он заговорил с тяжелой, надрывной горечью:

— Непутевый мой сын был дерзок и ветрен, чем и накликал на себя погибель. Но чтобы в груди его таилась мысль о мятеже и измене трону — в это старый слуга не поверит вовек! — Он перевел дыхание и добавил: — С У Боанем я и сам знался, признавая в нем человека редкого ума, и не раз странствовал с ним по живописным урочищам столичного округа. Неужто всякий, кто был с ним знаком, отныне причастен к убийству? Так выходит, и с моей седой головы не снять подозрения?

— Именно так! — подхватил другой сановник, покачав головой. — Мне тоже доводилось беседовать с У Боанем, и казался он мужем благонравным. Будь он хоть трижды негодяем с волчьим сердцем, при чем тут погибший юноша? Господину Чэню следовало бы строже взвешивать свои речи!

Линь Жофу взволнованно произнес:

— Если старый слуга хоть единым помыслом причастен к этой скверне — да покарают меня сами Небеса, да отринут навеки!

Услышав столь страшную клятву, сановники один за другим опустились на колени рядом с канцлером.

Император, подперев щеку ладонью, окинул коленопреклоненных вельмож долгим взглядом, а затем едва заметно усмехнулся одними уголками губ, глядя на Чэнь Пинпина. Впрочем, в то же мгновение лицо монарха вновь стало ледяным.

— Встаньте, — велел он строго. — Чэнь Пинпин уже испросил прощения за дерзость и еще не закончил речи. Дайте ему договорить.

Так было всегда при дворе государства Цин: Контрольная палата стояла обособленно, а гражданские чиновники неизменно смыкали ряды против ее всесильного главы. Чэнь Пинпин окинул Линь Жофу бесстрастным взглядом:

— Уймите гнев, господин канцлер. Я лишь недоумеваю. Контрольная палата сутки напролет рыскала по всей столице Цзинду, но так и не смогла напасть на след У Боаня. А ваш благородный сын в то же самое время беспечно распивал с этим советником вино под виноградными лозами. Естественно, мне захотелось узнать причину столь удивительного единодушия.

— Был ли У Боань тайным вдохновителем того заговора, доселе доподлинно неведомо, — вдруг резко прервал его император. — Быть может, они с сыном канцлера просто условились любоваться красотами горы Цаншань. Чэнь Пинпин, об этом посудим позже.

Услышав, что государь вступился за них, сановники с облегчением перевели дух. Но для Линь Жофу слова «посудим позже» прозвучали грозным предупреждением. По спине его пробежал холод: владыка ясно давал понять — не вздумай раздувать дело и требовать отмщения.

Это был торг. Безмолвный, не высказанный вслух уговор, понятный обоим. Линь Жофу верил проницательности своего советника Юань Хундао: гибель сына вряд ли лежала на совести клана Фань. И потому канцлер смиренно смолк, покоряясь неизбежному. Ведь если бы Контрольная палата начала всерьез раскручивать узел заговора с Северной Ци, запахло бы изменой, и тогда он рисковал бы лишиться должности канцлера.

— Ты утверждал, будто эти два дела сплелись в одно, — вновь заговорил император. — Что ты имел в виду?

Чэнь Пинпин обвел чиновников взглядом; те поежились под его леденящим прищуром и неловко зашевелились.

— Судебная палата вместе с моими дознавателями исследовала раны убитых и место происшествия; мы пришли к выводу, что убийца принадлежит к ветви Сыгуцзяня из города Дунъи. Именно поэтому я утверждаю: оба дела суть одно.

При звуках имени Сыгуцзяня содрогнулись даже те вельможи, что были бесконечно далеки от путей боевых искусств. Немудрено: когда докладывали о нападении на усадьбу у горы Цаншань, говорили, что убийца действовал в одиночку и без лишнего шума сразил более десятка мастеров, причем каждого — единственным смертельным ударом. Лишь лицо Линь Жофу не дрогнуло — канцлер уже знал об этом.

— Хм? — Брови государя сошлись к переносице.

И пусть слава четырех великих мастеров не внушала трепета владыке государства, само существование тех, кто ставил боевое искусство выше имперской власти, всегда было труднотерпимо для трона.

— Дело в том, государь, что среди наемных убийц, павших от руки молодого господина из клана Фань, были две женщины, — продолжил Чэнь Пинпин. — По записям палаты, обе принадлежали к школе города Дунъи — то ли ученицы самого мастера, то ли преемницы следующего поколения. Месяц назад донесение подтвердило, что Сыгуцзянь покинул город Дунъи. Полагаю, сей одержимый мечом явился прямиком в государство Цин.

Император медленно прикрыл глаза и глухо спросил:

— Отчего же он пошел не убивать отпрыска клана Фань, а выследил… У Боаня?

— Всем известно: Сыгуцзянь — человек, одержимый мечом. Узнав, что ученицы его пали от ответного удара, он скорее восхитился бы мастерством противника, нежели воспылал местью. Пуще же всего на свете он презирает коварные интриги и строго запрещает последователям вмешиваться в распри других государств. Не посули У Боань выгоду, не склони он тех наемниц — они остались бы живы. Для Сыгуцзяня истинным виновником их гибели был У Боань.

Чэнь Пинпин произносил эту гладкую ложь, и в лице его не дрогнул ни единый мускул.

Спустя долгое время в этом зале императорского дворца раздался властный голос правителя государства Цин:

— Градоначальник столичного округа Мэй Чжили подал покаянный доклад. Наказать его лишением жалованья сроком на один год с понижением в чине, но оставить при исполнении службы. Контрольной палате направить дознавателей в городскую дозорную службу для проверки; Цзяо Цзыхэна от должности отстранить. Судебной палате продолжать дознание по обоим делам. Когда свитки будут сведены воедино — направить указ городу Дунъи с требованием выдать главного виновника. Исполнять.

Сказав это, государь подошел к Линь Жофу, обронил несколько скупых слов утешения и покинул зал.

Сановники стали расходиться. Дворцовые служанки выкатили кресло Чэнь Пинпина, направляясь во внутренний дворец. Вельможи не выказали удивления: никто из них давно не чаял снискать подобную монаршую милость. Именно поэтому чиновники держались заодно против Контрольной палаты, видя в ней личную силу государя. С первых лет государства Цин это противостояние въелось в кровь гражданских чиновников, сделавшись второй натурой.

Провожая коляску взглядами, сановники лишь со злорадством думали: бешеный пес Чэнь безраздельно владеет доверием владыки лишь потому, что он калека, лишенный надежды оставить после себя наследников.

В тишине покоев внутреннего дворца не было ни единого евнуха или служанки — лишь император и Чэнь Пинпин сидели друг против друга.

Император поднял чашку с чаем, отпил глоток и, нахмурившись от неподходящей температуры, швырнул ее на пол перед креслом Чэнь Пинпина. С громким звоном фарфор разлетелся на куски, а чай выплеснулся на штанины Чэнь Пинпина, но из-за парализованных ног тот не мог даже уклониться. В отличие от прежнего, голос императора теперь звучал леденяще и властно:

— Сыгуцзянь?.. Не слишком ли это нелепый ответ?

Чэнь Пинпин, будто не заметив случившегося, широко улыбнулся и в высшей степени подобострастно ответил:

— Смеет ли ваш слуга обманывать ваше величество? Раны на телах были ужасающими и несли в себе печать отрешенной растерянности. И Судебная палата, и мои дознаватели пришли к единому выводу.

Император приподнял уголок рта, усмехнулся и внимательно посмотрел на него. Внезапно во взгляде государя промелькнуло странное выражение, и он резко спросил:

— Пятый?.. Это он объявился в столице?

Чэнь Пинпин медленно поднял голову. Губы его шевельнулись, и лишь помолчав некоторое время, он вымолвил:

— Верно. Господин У ныне в столице Цзинду.

Император устало потер переносицу и тихо произнес:

— Сколько же еще тайн ты хоронишь от меня?.. — Государь вздохнул: — Впрочем, пустое. Но если уж ты посмел скрыть это от меня, сумей скрыть и от всего мира. Никто не должен узнать, что Пятый объявился в столице.