Я огляделся, но не смог найти источник этого звука.

Окружающий пейзаж не был похож на сон. Здесь была своя логика, некий узор, в котором чувствовалось что-то знакомое. Была Роуз, и был я, стремящиеся заполнить пробелы. По большей части мне это удавалось. Хотя этот калейдоскопический мир непрерывно менялся, различные элементы двигались вокруг — словно зрачок глаза крупным планом, сужаясь и расширяясь, настраивал ландшафт — но были и твердые элементы. Элементы, которые не двигались.

Это было похоже на созерцание мира Взором, чего я толком не делал с тех пор, как Ур отрезал меня от реального мира. Когда я сосредотачивался, в зависимости от того, как именно я это делал, вещи принимали разные формы.

Я повернулся к ближайшей колонне, сосредоточившись так, чтобы она стала колонной. Конструктивно она была целой, но едва держалась вертикально. Большой кусок внешней части откололся.

Еще одна перефокусировка, и я увидел рваный срез, место, где ничто не могло существовать или соединяться. Трещина на экране телевизора. Что бы мы ни делали, мы будем работать в разных плоскостях, не в силах повлиять на этот экран.

Я снова сменил точку зрения. Колонна — те ее части, что я мог видеть — там действовали некие элементы. Фигуры с длинными волосами, изгиб бедра, руки, сложенные на груди. Ресницы.

Это был я, или это был Расти, но после повреждения уцелели лишь фрагменты — между трещин, что бежали по поверхности колонны.

Женственность, возможно, или образ себя, который соответствовал тому, что Роуз — женщина.

Я моргнул, оглядываясь.

Больше строений. Некоторые мои, отчетливые, расположенные там, где когда-то были частью целого. Теперь они пришли в упадок — заброшенные, поврежденные и огрубевшие.

Когда-то я гордился своим умением интерпретировать искусство. Теперь я интерпретировал пейзаж, который должен был быть мне знакомее всего на свете, потому что это были *мы*. Но этот пейзаж выглядел для меня чуждым.

Я быстро делал выводы, на которые, как я понимал, нельзя будет положиться до конца — мысли широкими мазками, позволявшие мне поместить все в некую систему координат.

Арка, более целая, чем та колонна, женственная. Книги, выступавшие так, словно их наполовину высекли из грубого камня, с шероховатой поверхностью вокруг — это каким-то образом вызывало мысли о Библиотеке, из которой мы как раз пытались сбежать.

Работа Цирюльника рассекла арку надвое, от одного края до другого, и оставила черный излом в пейзаже, проходивший здесь практически через все. Повреждение было таково, что части больше не сходились. Пазл, из середины которого вынули толстую полосу. Две половины больше не совпадали.

Я посмотрел на сцены, окружавшие арку. Более упорядоченные. Дни и события были выстроены так, что прослеживалась строгая закономерность.

Я чуть сильнее сосредоточился на одном участке — немного более заметном, чем остальные. Цвета там были ярче, изображение четче. Что еще важнее, это была почти нетронутая сцена, и целиком находившаяся по ее сторону черного излома. Что-то, принадлежавшее Роуз, в чем мне было отказано. Совершенно незнакомое.

— Ро-уз... — звук прервался. — Иди в кабинет директора.

Семилетняя "Роуз", собранная из остатков Расти, растерянно посмотрела на свою учительницу.

— Почему?

Учительница протянула Роуз лист бумаги.

— Я позвоню, предупрежу, что ты идешь. Не волнуйся, ничего плохого.

Роуз не могла в это поверить. В кабинет директора не отправляли, если ты ничего не натворил.

Но она пошла. Приемная директора была недалеко.

— Привет, Ро-уз, — поздоровался директор. Высокий, худой мужчина улыбнулся.

С точки зрения Роуз, он казался огромным, даже сидя.

— Можно посмотреть?

Ей пришлось подойти к столу, чтобы протянуть лист. Он взял его и разгладил там, где она немного смяла его от волнения.

— Миссис Уэллс звонила, пока ты шла сюда. Она говорит, ты очень усердно работала над своим почерком.

Роуз помедлила, потом кивнула.

— Это действительно заметно. Ты должна гордиться собой.

Она позволила себе улыбнуться.

— Как думаешь, это заслуживает наклейки?

Она кивнула.

Он открыл ящик стола и достал толстый рулон наклеек, размером с моток изоленты. Он отклеил одну и прижал ее к листу бумаги.

— Ну как? — спросил он.

Она взяла листок обратно. Ее глаза расширились. Наклейка была голографической! Блестящей! Суперреалистичное изображение лягушки на странице открывало рот, язык начинал высовываться, когда она смотрела на него под разными углами.

Она широко улыбнулась, такая счастливая, что едва могла сдержаться.

Я отвел внимание, но при этом уловил другие мысли и отражения, связанные с этим. Более теплое воспоминание: мама увидела листок и как-то неловко обняла ее, если это вообще можно было назвать объятием. Она не наклонилась, а просто положила руку на спину Роуз, когда та обняла ее, — похлопала, коротко потерла, — а потом работа с блестящей наклейкой отправилась на холодильник.

— Молодец, — сказала мама. — Посмотри-ка. Как думаешь, стоит показать это бабушке, когда мы ее в следующий раз увидим?

Роуз покачала головой.

— Хорошо. Но мы покажем папе, когда он вернется с работы, как тебе такое?

— Да.

После того как мама ушла, Роуз подошла к изображению на холодильнике, двигаясь влево и вправо, чтобы наблюдать, как картинка движется. Все еще взволнованная, все еще гордая.

Ее лицо все еще представляло собой расколотое месиво, реконфигурацию, лишь отдаленно напоминавшую девочку. Цирюльнику не нужно было там особо осторожничать. Это было воспоминание. Следовало ожидать изъянов.

Я уловил мысль повзрослевшей Роуз, вспоминавшей об этом, лежа в постели. Абстрактную, гадающую, почему школа так поступила. Пыталась наладить более позитивные отношения с учениками? Или потому, что она была Торбёрн, и школа видела, как через нее прошли несколько других Торбёрнов? Стремились ли они сделать все правильно с этой, в то время как другие по-своему потерпели фиаско? Более циничный ход мыслей.

Одно событие могло многое значить. Сколько отдельных вещей было удалено, уничтожено или перемещено в другое место, чтобы создать два неполных целых? Насколько это направляло нас в наши собственные, индивидуальные стороны?

Я взглянул на связанное с этим воспоминание — определяющий момент — по другую сторону разлома. В каком-то смысле, взгляд был моим продолжением, словно я просто растекался по ландшафту, в равной степени жидкий и твердый, заполняя доступную пустоту. Единственное отличие от реальной жизни заключалось в том, что я воспринимал все иными чувствами.

Блестящее голографическое изображение, наше второе. Менее важное, но все же оно тоже должно было радовать. Вот только от того второго воспоминания осталась лишь сама наклейка. Птица на ветке, расправляющая крылья, когда я смотрел на нее под разными углами. Не было ни академической гордости, ни окружающих воспоминаний. Только наклейка, одна, на краю разлома, нечто, что мне нравилось.

Я услышал голос Завоевателя, шепот.

На этот раз я понимал достаточно, чтобы поискать источник.

Он доносился сверху и отовсюду. Словно само небо говорило со мной.

Но небо, когда я на него посмотрел, оказалось лишь скоплением еще более далеких образов, сцен и строений.

Меня осенило. Я совершал фундаментальную ошибку — я пытался вникнуть, пытался ориентироваться, но мое окружение представляло собой изменчивый калейдоскоп сцен, движущихся по мере того, как мы с Роуз сосредотачивались на разных вещах, вероятно даже царапая друг о друга при этом, выкрашивая кусочки. Такие осколки нас самих легко терялись в разломах, поглощенные и исчезнувшие.

Инстинктивно передвигая части большой головоломки одновременно, пытаясь приладить их туда, где им не место — мы могли бы стереть друг друга со временем в порошок.

Я пытался двигаться, смотреть вверх и вниз, даже менял фокус, разглядывая вещи в разных формах, чтобы увидеть основы такими, какими они были.

Но я был мал и смотрел на вещи по-мелкому. Во многом это даже не имело смысла — я, по сути, изучал сложный организм на клеточном уровне.

Я отстранился.

Калейдоскоп остался калейдоскопом, хотя и не прежних радужных оттенков, а более приглушенных тонов. Цветов жизни Роуз и Блэйка. Будучи чистым духом, переплетенным с окружением, мое зрение не страдало от маштаба, от того оказался ли я дальше или стал больше.

Я уже был частью здешнего ландшафта, по крайней мере, отчасти. Мне лишь нужно было принять эту реальность.

Тело Роуз принадлежало ей. Оно было плотным, в значительной степени неизменным состоянием. Я не мог занять эту область. Не легко. Не без страданий от попыток.

Ее мысли были более податливы, а воспоминания — тем более.

Как только я разобрался с ландшафтом в макромасштабе, я смог найти ее сознание. Оно двигалось, словно бушующий шторм, — слишком много факторов и переменных, чтобы охватить их все.

Сапоги Роуз хрустели по снегу, она приближалась к ожидавшей группе; с ней были Алистер, Эван и Зеленоглазка. Питер, Эйнсли, Элли и Кристоф стояли на гребне над ямой, в которую обрушился дом. Элли и Кристоф сидели заметно дальше остальных.

— Питер, — Роуз поприветствовала кузена. Эйнсли высвободилась из-под руки Питера, чтобы подойти и обнять Алистера.

— Твоя рука, — потрясенно выговорила Эйнсли. — О боже мой.

Алистер покачал головой.

Эйнсли снова обняла его, на этот раз крепко.

— Я рада, что ты выбрался. Все так волновались.

— Не все выбрались, — ответил он.

Эйнсли кивнула.

— Я слышала.

Роуз взглянула на Элли. Она выдавила напряженную улыбку.

— Я постараюсь передать, что случилось, потом, — пообещал Алистер.

— После того, как поспишь ночь, — настояла Эйнсли. — Серьезно.

Семья заботилась о семье. Роуз смотрела в глаза Алистеру и не в первый раз пыталась примирить свои чувства на этот счет. Его лицо порой так и напрашивалось на кулак, особенно эти периодические ухмылки. Привлекательное, но так и просящее тумака. Она гадала, станет ли это чем-то милым, или же ей со временем захочется его придушить. В худшие моменты он был таким... небрежно самоуверенным, почти приторным.

Но он был привлекателен. Она никогда не была из тех девчонок, что суетятся вокруг мальчиков, но время от времени она иногда замечала, что тот или иной парень определенно привлекателен. Алистер был одним из таких.

Видя, как он общается со своей кузиной, его сдержанное терпение в ответ на материнскую заботу и беспокойство Эйнсли, Роуз почувствовала, что здесь есть какая-то возможность. Место в этом будущем браке, где ей могло бы быть с ним комфортно. Если не комфортно, то, по крайней мере, не возникало бы желание его убивать.

Она отвела взгляд, прежде чем ее поймали на том, что она пялится.

Роуз встретилась взглядом с Питером.

— Выглядишь дерьмово, — заметил Питер. Тоже семья, но это разительно отличалось от мягкости и заботы Эйнсли.

— Вероятно, — ответила Роуз. — Ты и понятия не имеешь, через что мы прошли.

— А деревянный друг? Не выбрался? — спросил Питер.

— Выбрался, в некотором смысле, — тихо проговорила Роуз. Она постучала себя по ключице.

Жутковато было отстраниться от сцены и взглянуть на нее более абстрактно, увидеть, как вся буря сознания Роуз ненадолго сосредоточилась на мне, ища и находя меня внутри себя.

Облака, окрашенные в серые и черные тона того, что видела Роуз, с проблесками светло-голубого, как куртка Эйнсли, словно молнии подсветившие штормовой фронт изнутри.

— Ты теперь вечно будешь его помнить? Он занял место в твоем сердце? — спросил Питер.

— Нет, — раздраженно бросила Роуз.

Алистер рядом с ней теребил куртку в том месте, где ее отрезало вместе с его рукой. Он стянул перчатку зубами и принялся возиться с тканью.

Роуз помогла, стащив его свитер пониже и завязав его грубым узлом. Мгновение спустя она сняла одну варежку и туго натянула ее на культю. Та была изуродована, но открыто не кровоточила. Это потребовало некоторых усилий.

— А то я уж было подумал, что вы с деревянным другом не ладили, — произнес Питер, в его голосе слышалось нетерпение.

— Дух Бугимэна переселился в нее, — пояснил Алистер. Он протянул руку и сжал правую руку Роуз. — Пока он дремлет, но вскоре может начать действовать активнее.

Эйнсли резко обернулась, снова взглянув на Роуз. Внезапная перемена, она выглядела очень обеспокоенной.

— Ох, — протянул Питер. Он на мгновение замолчал, а затем добавил: — Звучит как ужасная затея, но, знаете, я всего лишь непосвященный парень, которого ввели во все это пару часов назад. Если вы, ребята, считаете, что это нормально, я смогу смириться.

— Нет, — произнес Алистер. — Это ужасная затея.

Питер усмехнулся.

— О. Ну, по крайней мере, я попал в точку. Кажется, я начал разбираться во всем этом.

— Да. Ты кажешься на удивление спокойным, учитывая все обстоятельства, — заметил Алистер. Он бросил взгляд на Эйнсли.

— Что? — спросила Эйнсли.

Алистер покачал головой.

— Серьезно, что? Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — повторила Эйнсли.

— Не мог не заметить, что он обнимал тебя, когда мы подошли, — сказал Алистер.

— Правда? Я почти не обратила внимания, — ответила Эйнсли. Затем, когда Питер взглянул на нее, она попыталась объяснить: — Мы замерзли, пока сидели тут и ждали вас всех, и я устала, так что не вижу в этом ничего особенного.

Похоже, она обращалась к Питеру не меньше, чем к кому-либо еще. Роуз обратила на это особое внимание. Она проанализировала это, но я за ее анализом следить не стал. Направление ее мыслей было понятно и так.

Питер воспринял все это спокойно, пожав плечами.

— Ладно, — произнес Алистер. — Хорошо. Я слишком остро реагирую, прости. У всех нас есть причины для усталости.

Роуз обернулась, осматривая окрестности.

— Нам нужно уходить. Мне не очень нравится находиться так близко ко всему этому.

— Не возражаю, — сказала Элли. — Сделала бы это еще час назад, но куда, черт возьми, нам идти?

— К нам, — предложил Алистер. — У нас есть кровати, верно, Эйнс?

— Да. Возможно, придется достать надувной матрас, но у нас все есть.

Питер взглянул на Эйнсли.

— Я думал, у вас семейное соперничество. Ты действительно не против, чтобы грязные Торбёрны спали с тобой?

— Так, — вмешался Алистер, его голос стал тверже. — Тебе не стоило так выражаться. Мог бы спросить меня, а не ее.

Питер выглядел оскорбленным:

— Я слишком долго просидел с ней на холоде, мы протопали весь путь из леса на гребаном другом конце города. Мы разговаривали, так что извини, если мне комфортнее спрашивать ее, а не тебя.

— Я даже не понимаю, о чем вы двое говорите, — раздраженно произнесла Эйнсли.

Роуз покачала головой. После всего пережитого стресса — почти смертельной опасности, борьбы с бесчисленными Иными и столкновения с демоном — она даже испытала некоторое облегчение от этой небольшой перепалки.

Движение за спиной заставило ее повернуть голову.

Ее взгляд на мгновение упал на Зеленоглазку, лежавшую в снегу, положив одну руку на ветку. Тварь. Она должна была быть русалкой, но оказалась кошмаром. Пародией на русалку. Каждый дюйм ее тела был покрыт чешуей с шипами, рвущими плоть, и даже изгиб и поза ее тела сулили немедленную и ужасную боль.

С такой, по прикидкам Роуз, и так могло быть достаточно трудно. Но разъяренная русалка?

Сердце Роуз слегка ускорило свой бег — тварь сузила глаза и сфокусировалась на Роуз. Она потянулась к Завоевателю...

...И я увидел, как изменился ландшафт на моей стороне.

Для меня сейчас личность Роуз была отдельным миром, где я занимал лишь часть территории, и Роуз только что добровольно уступила немного места Завоевателю.

Сменив точку зрения, я увидел, как Завоеватель утверждается в ландшафте. Лозы с крошечными белыми цветами поползли по поверхностям, укрепляя прочные структуры, проникая между разбитыми образами, поддерживая их.

Бушевала буря, но теперь белые лепестки зашевелились, множась в темных тенях, которые, возможно, олицетворяли страх Роуз.

Я увидел, как тянется побег Завоевателя, и я двинулся, чтобы преградить ему путь, просто чтобы проверить — сможет ли моя собственная сила противостоять силе воплощения.

Дальше от текущих событий. В воспоминания.

Все было почти так же, как и раньше. Разбитые образы. С одной стороны, Роуз посещала церковь с родителями. С другой же... ну, у меня не было таких воспоминаний. Мое представление о церкви сводилось к тому, что я видел, проходя мимо и заглядывая внутрь, после того как та или иная церковь закрывалась. Церковь, где собирался совет Якобс-Белл. Зловещая, темная и пустая.

— Ты стоишь у меня на пути.

Женский голос не был громким, но он разносился по церкви-воспоминанию.

— Не думаю, что тебе стоит мне мешать.

Голос был мне знаком, хотя я помнил его еще мужским.

Сцена по большей части застыла и оставалась расколотой. С одной стороны — светлая церковь. Мама и папа сидят по обе стороны от юной Роуз. Строгие, благопристойные, держащие ее в рамках. Разлом проходил по скамьям правого придела, а моя сторона церкви была пустой, темной, и в тенях что-то шевелилось.

Завоеватель стояла у Алтаря. Священник — мужчина средних лет, весь в белом, с поджатыми губами и жестким взглядом. Два букета цветов стояли по обе стороны алтаря, и оба расцветали, белые лепестки опадали, уступая место новым.

— Я искал тебя, — сказал я.

— Зачем?

— Зачем тебе понадобилось занимать такого рода воспоминание? — спросил я.

Она указала. Я проследил за ее взглядом за окна церкви.

— Питер, — строго произнесла Роуз. Ее связь с Завоевателем установилась, усилилась и теперь Роуз черпала силу из нескольких событий личного опыта. Из той сцены, где находились мы с Завоевателем, я видел — Роуз обращается к образу строгого и немного пугающего священника, к ауре наших родителей, сидевших по обе стороны от нее, к давлению и ожиданию, что она будет сидеть смирно и вести себя хорошо. Все это придавало ей свежих сил.

Питер покачал головой и отвел взгляд. Разрывая зрительный контакт.

Роуз испытала удовлетворение, заставив Питера отступить одним словом, добившись желаемого эффекта.

— Вот поэтому, — ответила Завоеватель, и ее слова вырвали меня из внешней сцены. Я снова оказался в церкви, сотканной из обрывков образов и воспоминаний.

Роуз ослабляла свое воздействие на Завоевателя, и я видел, как Завоеватель втягивала свои усики и ветви.

— Не могу не заметить, что ты теперь занимаешь больше пространства, чем до того, как она зачерпнула из тебя силу, — заметил я. — Ты все еще здесь, например.

Завоеватель улыбнулась поджатыми губами. Она сошла с алтаря, пальцами касаясь лепестков, опавших у подножия букетов. Еще один признак оставшегося влияния.

— Роуз знает, что я делаю. Она знает цену.

Я выглянул в окно и увидел, как группа повернулась, чтобы уходить. Элли и Кристоф шли впереди. Эйнсли и Питер следовали за ними.

Тяжелый снег просел под ногами Эйнсли, отчего ее нога ушла вниз на несколько дюймов. Питер подхватил ее под руку.

— Спасибо, — проговорила Эйнсли.

— Не беспокойся, — ответил Питер, все еще держа ее за руку и оглядываясь через плечо.

Выражение его лица было безмятежным, но он встретился взглядом с Алистером.

Это, вероятно, бесило больше всего. В этом читалась та самая наглая самодовольная ухмылка, которую, как знали все присутствующие, он прятал внутри.

Алистер напрягся, и Роуз положила руку ему на грудь, останавливая его.

— Он... — Алистер беспомощно взмахнул культей, силясь что-то выговорить, но безуспешно.

— Знаю, — мягко промолвила Роуз. Они остановились, а остальные немного продвинулись вперед, оказавшись вне пределов слышимости.

Роуз прекрасно осознавала присутствие русалки-Бугимэна, которая тоже остановилась и все еще сверлила ее взглядом.

— Я не знаю, — произнес Эван со своего насеста прямо над Зеленоглазкой. — Я без понятия. Кто-нибудь объяснит?

— Она... Эйнсли не знает. Она не разбирается в этих делах. Она хорошая ученица, хороший практик. У нее нет защиты от... — сказал Алистер, и в его голосе проскользнуло неподдельное беспокойство. Он очень осознанно замолчал.

— От мудаков, — подсказала Роуз. — От мерзких, скользких, чересчур умных — так, что никому от этого не лучше — типов, из-за которых каждый отец и заботливый кузен переживает, что подобный заявится на порог.

— Да, — согласился Алистер, и в его голосе прозвучала странная интонация.

— Пойдем, — сказала Роуз, потянув его за здоровую руку.

Алистер подчинился, слегка покачиваясь от усталости.

В итоге Роуз обхватила руку Алистера обеими руками, прижалась плечом к его боку, а голову положила ему на плечо.

Ей это было непривычно, не совсем естественно, у нее никогда не было такого опыта, но она старалась и втайне надеялась нащупать к этому путь. Если это вообще было возможно после того, что сделал Цирюльник.

— Он пытается вывести тебя из себя, — добавила она. — Он напуган и жаждет контроля, даже если этот контроль достигается через то, чтобы задеть парня, который, похоже, знает, что делает.

— Этого парня, — повторил Алистер.

— Красивого, талантливого парня, который, к тому же, обручен с его кузиной, — заметила Роуз.

Она попыталась, чтобы комплимент прозвучал естественно, но на ее слух — да и на мой, поскольку я слушал ее ушами — вышло не очень. Мне также стало известно, что ее немного убило то, что ей это не удалось.

— Справедливо, — признал Алистер, и ему удалось произнести это естественно. Достаточно, чтобы ослабить маленький узелок тревоги.

Роуз, похоже, решила перейти на более безопасную почву и просто посоветовала:

— Худшее, что ты можешь сделать, — это раздуть из этого проблему, потому что ему не впервой и он зайдет так далеко, как ему потребуется, чтобы победить.

— О боже, — выдохнул Алистер, — даже не начинай. Я не хочу знать, что здесь считается победой.

— М-м-м, — протянула Роуз. Она подавила сложные эмоции, всколыхнувшиеся при этой мысли.

— Что такое?

— Думаю о победе, — ответила Роуз.

— С большим злым Бугимэном, что притаился внутри тебя? — уточнил он. — Понимаю, почему ты немного беспокоишься.

— Тссс, — прошептала она. — Он здесь, он все осознает, и он наблюдает, слушает. Насколько я могу судить, он ведет себя хорошо.

Роуз обернулась и взглянула на Зеленоглазку и Эвана. Они держались всего в нескольких шагах позади, наблюдая. Эван сидел на голове русалки. Взъерошенный, перья торчали тут и там. Ничего общего с тем, когда ей пришлось вкачивать в него духов. Но это было связано с общением с Блэйком.

"Со мной" — поправил я себя.

— Мне нужно на скорую руку соорудить хороший барометр, — сказала Роуз русалке. — Но ничего плохого не чувствуется. Он в порядке.

— Мм, — протянула русалка. Ее тон был низким и угрожающим, когда она заметила: — Очень надеюсь, что так и останется.

— Я тоже! — радостно добавил Эван.

Я отвел взгляд от окна.

Я чувствовал себя смутно неловко. Когда я смотрел глазами Роуз, возникал диссонанс. Видеть Эвана и Зеленоглазку без той же привычной близости и привязанности...

Уж точно не взгляд сквозь розовые очки, особенно если смотреть глазами Роуз.

Священник исчез. Церковь наполовину опустела, а Завоеватель теперь принял облик моей матери. Она стояла рядом с воспоминанием о десятилетней Роуз, поправляя ей волосы, разглаживая блузку, — обрывочный образ нарядной рубашки.

— Победа, — сказал Завоеватель, глядя на меня снизу вверх.

— Тут можно пошутить, — заметил я. — По-детски, про завоевание и матерей.

Завоеватель одарил меня лучшим маминым неодобрительным взглядом. Мы с Роуз навидались их столько, что недостатка не ощущалось, даже если их разделило между нами.

Но дело касалось Завоевателя, и у меня был опыт, старые проверенные методы должны работать и тут. Мне нужно было не дать ей укрепить позиции, я не мог позволить ей влиять на меня или подчинить себе.

— Это далеко не так эффективно, как ты думаешь, — заявил я. — Ты меня не пугаешь, Завоеватель.

Она улыбнулась, и это была опасная улыбка.

— Неужели?

— Во-первых, я в значительной степени утратил способность бояться. Во-вторых, я точно видел, каким влиянием ты тут обладаешь. Я только что противостоял демону, и ты даже близко не стоял с той тварью, если говорить о грубой силе или мощи.

— Я тоже там была, — напомнила она.

— Я могу оценить, сколько ты можешь выставить против меня. У тебя здесь доступ лишь к жалкому ручейку силы.

— Это правда, — согласилась она. Она подошла ближе, все еще в мамином облике, и я не отступил. — У тебя больше силы и гораздо больше присутствия, чем у меня. Однако у меня есть другое преимущество: я очень хорошо знакома с функционированием на этом уровне, знаю, как использовать ту силу, что у меня есть. Мы могли бы даже быть равными соперниками, если бы враждовали.

Мне пришлось задуматься, стоит ли беспокоиться из-за того, что она со мной соглашается, или это было следствием ее сущности Завоевателя. Могла ли она вообще отступить, будучи тем, кем она была?

— Мы можем быть здесь врагами, — предположил я. — Мы можем истощать силы, сражаясь друг с другом, соревнуясь, или мы можем сотрудничать. Ты можешь быть для меня тем же, кем ты являешься для Роуз, с той же ценой и платой.

— Могу, — подтвердила она. Она слегка улыбнулась. — Но я отказываюсь.

— От чего?

— По обоим пунктам, — сказала она.

Мне хотелось отреагировать, приготовиться к битве, но она была права. Я не был знаком с этим полем боя, с оружием, которое могло быть применено.

Она сократила расстояние, протянула руку и схватила меня за шею.

Я попытался протянуть руки, но у меня, собственно, и не было рук, чтобы схватить ее в ответ.

— Ты постепенно терял руки, когда становился Бугимэном, — пояснила она. — Ты обрел новые, создавая их, но они не были твоими. Это Стоки заявляли на тебя свои права, и ты это понял, глубоко внутри. Теперь, сведенный к своей сущности, ты остался без них.

— И все же, каким-то образом, — проговорил я, слова мои прозвучали немного сдавленно, — у меня есть шея.

— К своей шее ты привязан немного больше, — кивнула она. Она повернула голову и вонзила пальцы в кожу между моей шеей и челюстью, заставляя меня посмотреть в том же направлении. Заставляя меня смотреть в окно, на пейзаж за пределами этой составной церкви. — Многое из этого — твое. У тебя есть защита, которой Роуз была лишена некоторое время. Духи, которые защищали бы носителя, которых я старалась устранить и заменить. Но даже с твоей защитой, в таком виде ты уязвим. И тебя все еще можно изучить, проанализировать и сломать.

— Роуз знает?

— Она знает, что я делала себя необходимой. Она была бы глупа, если бы не знала, а твоя визави не глупа.

Я попытался вырваться, но в этой среде я не совсем понимал как.

Глупо попасться вот так в угол, но какой у меня был выбор? Я пытался договориться, а отступление или трусость только усугубили бы положение с Завоевателем. Мне пришлось блефовать, чтобы ввязаться в это.

Мне оставалось лишь надеяться, что я смогу найти силу и использовать ее.

Но с тем же успехом я мог бы быть годовалым ребенком, настолько нова была для меня эта обстановка и форма.

— Ах, — произнесла Завоеватель, все еще заставляя меня отворачиваться. Ее голос изменился. Стал тверже, немного резче, голос другого человека. — Я этого ожидал.

Снаружи, в реальном мире, Роуз остановилась. Она позволила себе чуть крепче стиснуть руку Алистера, прежде чем отпустить.

— Дерьмо, — выдохнул Алистер.

Роуз молчала. Большинство остальных, включая тех, кто сбежал из Бездны, Верховного Жреца, Рыцарей, Тиффани и Тая, — тоже остановились, собравшись в нестройную группу.

Мисс Льюис стояла поодаль. Лицом ко всем ним.

— Я этого ожидала, — сказала Роуз, вторя Завоевателю.

Говоря это, она черпала у Завоевателя внушительность, силу и смелость.

Завоеватель, сжимавший мое горло, стиснул его сильнее. Причинил мне боль.

Роуз резко повернула голову набок, словно к чему-то прислушиваясь.

— Что? — спросил Алистер.

— Блэйк, — ответила она.

— У него отвратительное чувство времени, — заметил Алистер.

Не поспоришь.

— Дело не в этом. Ему больно.

Она немного расслабилась, отпуская Завоевателя, и хватка на моем горле чуть ослабла. Все еще мучительно тугая.

— Нехорошо, — произнесла Роуз. — Я обезоружена, а нам здесь нужно любое преимущество.

— У тебя есть мы, — заверил ее Алистер.

— Не уверена, что этого достаточно.

Я посмотрел на Завоевателя — теперь она пребывала в теле Бабушки, с холодным выражением на лице.

Ну конечно. После того, как я имел дело с драконом, сражался с многочисленными демонами, от мелких бесенят до кошмарных тварей, трижды побывал в Бездне и выбрался оттуда, подружился с монстрами, которые заживо сдирали с людей кожу, и отбился от орд Торонто, мой бесславный конец окажется особенно унизительным, так как свершится от руки старухи. Завоеватель умел бить по слабым местам.

— Роуз, — обратилась к ней мисс Льюис. — Ваш будущий муж, здравствуйте, Алистер.

— Здравствуйте.

— И мистер Торбёрн, который не в состоянии ответить.

— Нет, не в состоянии, — подтвердила Роуз.

Сердце Роуз колотилось, и я остро это ощущал. Ощущение, по которому я скучал. У нее пересохло во рту, и ей очень, очень сильно хотелось снова обратиться к Завоевателю.

— Мы недовольны, — сообщила мисс Льюис. — Не думаю, что это для вас большой сюрприз.

— Нет, — согласилась Роуз.

— Мы должны были получить дом, но собственность не в том состоянии, из которого мы можем извлечь выгоду. Что ставит нас на распутье.

— Распутье, — произнес Питер из середины собравшейся группы, словно примеряя слово на вкус, едва осознавая, что сказал это вслух.

— Этот вопрос можно решить без конфликта, если вы согласитесь работать на фирму.

Несколько человек в группе между мисс Льюис и Роуз неловко пошевелились. Руки легли на оружие.

— Хорошо это знать, — очень осторожно произнесла Роуз. — Могу я получить немного времени, чтобы привести свои дела в порядок?

— Нам потребуется ваше явное согласие на предложение должности, — уточнила мисс Льюис. — Вы его даете?

Роуз молчала. Прошли секунды.

Завоеватель сильнее стиснул мое горло.

— Буду считать это отказом, — констатировала мисс Льюис.

— Это сделало бы меня всем тем, чем я клялась себе не быть, — сказала Роуз. — И я давала другие обещания. Алистеру и Бездне.

Льюис ничуть не удивилась.

— Значит, конфликт, — заключила она. — Мне жаль, что приходится это делать, но у меня приказ.

Роуз кивнула, но ничего не добавила. Она не доверяла себе говорить.

"Прости, Блэйк", — подумала она, обращаясь ко мне. — "Но если бы ты мог вытерпеть, я была бы очень признательна. А если бы ты мог помочь, было бы еще лучше, потому что у меня дюжина идей, и никакой веры в то, что они сработают".

Высказав про себя эту мысль, она начала подпитывать Завоевателя.