Магия сохранения.

Если спросить, какая магия в повседневной жизни используется так же часто, как «Очищение», каждый наверняка вспомнит именно о ней.

Заклинание, благодаря которому пятисотлетнее здание стоит без единого следа ржавчины или ветхости; заклинание, позволяющее внучке великого мага лакомиться лобстерами на севере бескрайних континентальных земель Кайриса, лишённого выхода к морю. И разве не благодаря ему кислые мандарины, отправленные из Секреции, остаются такими же свежими и кислыми, достигнув дворца Чермиль в Кайрисисе?

Магия сохранения была настолько привычной и общедоступной, что следом за «Очищением» на ум сразу приходила она. Словно магический фонарь, который может купить любой желающий в ближайшей лавке зачарованных вещиц.

«Я не смог наложить даже простейшее заклинание сохранения…»

Но он не сумел.

Это оказалось не так-то просто.

Алан взглянул на предмет в руке Франца.

Сейчас было бы достаточно просто толкнуть дверь напротив и попросить тамошних магов о чарах. Однако Алан лишь тихо цокнул языком, понимая: в тот момент, когда эта вещица создавалась, подобные мысли наверняка даже не пришли бы королю в голову.

Непримечательный предмет, не тронутый ни единым заклинанием сохранения.

А потому слегка потёртый и тронутый временем.

Крошечный медальон. Портрет внутри. Взору вновь предстал образ маленького Франца.

— Ты так обрадовался подарку, что стоишь и не сводишь с него глаз?

— Нет. Я и подумать не мог, что у него есть нечто подобное.

— … Вот как ты сказал.

По правде говоря, Алан был удивлён ничуть не меньше Франца. В душе смешались предчувствие и полная неожиданность.

«Это письмо?»

«Да, учитель. Его прислал Его Величество».

Тем вечером. Не в силах больше терпеть беспокойство за сына, с которым давно не было связи, Алан отправился в Секрецию. Зайдя в пристройку, он застал Рерика, разбиравшего оставшиеся вещи кронпринца и принца, и тот сообщил, где находится Калиан.

Захватив багаж вместе с Рериком, Алан прибыл во дворец Секреции. Некоторое время подождав в комнате, куда его провёл Ян, он дождался возвращения Калиана. Лицо принца было бледным, и Алан уже собирался спросить, что стряслось и не ранен ли он, но Калиан протянул письмо.

— «Знаю, ты и сам справишься, но всё же тревожусь. Береги себя».

Неловкие слова родительской заботы, начертанные рукой Румейна.

«Его Величество прислал письмо?»

«Да. Я только что встретил Кирие. Не знал, что у него есть послание и для меня, но, похоже, его отправили вместе с остальными».

«И Его Высочество кронпринц всё ещё стоит снаружи и читает письмо отца?»

«Ах. Письмо-то письмом, но… не знаю».

С этими словами Калиан повернулся к окну. В поле зрения был Франц — он застыл на одном месте, словно пригвождённый к земле, неотрывно глядя на вещицу в ладони.

«Даже не знаю».

Для Берна отец был грозной силой. Тем, на кого нельзя было нападать. Тем, кому приходилось противостоять лицом к лицу, не опуская клинка ради Чейза за спиной. Ни больше ни меньше.

«И в этот раз я тоже ничего не понимаю».

Письмо от отца. И подарки.

Берну никогда не доводилось испытывать подобного. Потому он мог лишь растерянно покачать головой.

Алан бросил взгляд на Калиана и поднялся. Похлопав принца по плечу, он вышел к Францу. Вопрос о том, где его ненаглядный, вечно находящий бедствия на свою голову ученик умудрился пораниться, пришлось ненадолго отложить.

— Удивительно. Я даже не подозревал, что Его Величество пришлёт тебе такое, да и вообще хранит подобные вещи.

— Да уж.

То, что Румейн написал отдельное письмо Алану, не дожидаясь просьб, удивления не вызывало. Не было неожиданностью и то, что он отправил письма обоим сыновьям: оба они находились вдали от дома, и король ни за что не стал бы выделять только Калиана или Франца. Окажись на их месте Рэнделл, Румейн, возможно, и сдержался бы, но сейчас обстоятельства были иными.

И всё же кое-что поразило Алана до глубины души.

Вопрос куда более глубокий, чем догадки о том, будет ли приложен медальон с портретом. Алан и подумать не мог, что у Румейна вообще хранился личный портрет сына.

— Тебя это задело?

— … С чего бы?

— Ну, то, что он вдруг начал присылать такие вещи.

— Нет.

Франц, обычно отвечавший неспешно, на сей раз откликнулся без заминки.

Что бы там ни было, Румейн прожил жизнь, совершая ошибку за ошибкой.

Но на этот раз Алан не стал мысленно бранить короля.

Зная характер Румейна, трудно было поверить, что он заказал портрет одного лишь Франца. В ящике письменного стола, у изголовья кровати или на груди, укрытые от чужих глаз… Наверняка где-то лежали ещё два таких же медальона с портретами остальных принцев, тайно сделанные и так же лишённые магии сохранения.

Алан не упрекал Румейна за то, что подарок достался только Францу.

Узнай Рэнделл о том, что отец, годами не обращавший на него внимания, хранит его портрет, это стало бы для него лишь новым ядом. А для Калиана, глубоко спрятавшего все чувства к Румейну, подобная вещь оказалась бы бесполезной и бессмысленной. Но для Франца?

Для Франца это не было ядом. И уж точно не было бесполезным.

Только для него одного.

Пусть Румейн не понимал сокровенных мыслей Рэнделла и не ведал о переменах в Калиане, но в отношении Франца у него, кажется, наконец проснулась чуткость. Король осознал то, что не осмелился бы отдать Рэнделлу и в чём не видел нужды для Калиана, а потому винить его сейчас не имело смысла.

— Только не вздумайте ничего высказывать Его Величеству. Всё не так.

— Не беспокойся. Я не стану нападать на него.

Конечно, это не означало, что у Алана появилось желание хвалить короля.

Запоздалые попытки не могли перечеркнуть ошибок прошлого. Что бы там ни говорили, вина Румейна перед тремя сыновьями копилась слишком долго.

— Тогда почему ты стоишь здесь?

— Это в первый раз. Я просто не знаю, что думать.

Всего один портрет и одно письмо.

Он застыл на месте лишь потому, что не знал, как с этим поступить.

Франц не понимал, что делать с отцовским подарком, как его принять. В его душе было слишком много застарелой горечи, чтобы просто обрадоваться и ощутить благодарность. Получив письмо, он растерялся, и лишь Калиан велел ему распечатать конверт. И всё же… Франц был рад увидеть этот портрет.

— Застыл, потому что тяжело на душе?

Франц медленно кивнул.

Алан немного помолчал, затем тихо сделал шаг вперёд. И без всяких вежливых предисловий просто заключил Франца в объятия. Точно так же, как в день, когда вытащил его из моря, только на этот раз крепко обнял обеими руками.

— … Вы опять за своё?

Как и тогда, плечи Франца напряглись. Алан не обратил на это внимания и лишь мягко похлопал его по спине. В конце концов, объятия Алана всё ещё были шире, чем плечи Франца.

— Помнишь, как при нашей встрече на ступенях дворца Чермиль я отругал тебя, принц Франц, заявив, что ты сотворил безумие по отношению к принцу Калиану?

— Помню.

— Тебе было горько от тех слов?

— Нет.

— Я отчитал тебя, потому что ты был неправ. Не ради твоего младшего брата, а как человек, своими глазами увидевший твою ошибку. Ты понимаешь это?

— … Понимаю.

Алан кивнул. Обнимая спину юноши, росшего в полном одиночестве и лишённого заботы, он снова заговорил:

— Точно так же я отчитываю и Его Величество. Старик бранит его всякий раз, когда видит поступки, на которые больно смотреть. Из-за этого у меня по десять раз на дню всё внутри закипает. Скажешь ему одно — он поймёт ровно это одно. Настоящий бык, не видящий ничего вокруг, верно?

Напряжённые плечи Франца на миг дрогнули.

Он усмехнулся.

— Но сколько бы я его ни отчитывал, это всего лишь старческое ворчание. И от моей брани твои прошлые ошибки никуда не исчезнут.

— Я знаю. И это тоже.

— Вот именно потому, что ты слишком хорошо это знаешь, я и говорю. Ты не виноват в том, что твой брат ушёл вот так. Ты запер эту боль в себе и теперь считаешь, что во всём повинен только ты сам, не правда ли? Боюсь, из-за этих мыслей ты вовсе отказался от права винить Его Величество. Даже если ты оступился, а я отчитываю тебя от лица принцев, это вовсе не значит, что ты обязан молча проглотить обиду и всё простить отцу.

— … Нет. Я не простил его.

— И правильно. Имеешь полное право. Ты можешь злиться. Можешь высказать Его Величеству всё, что он заставлял тебя терпеть все эти годы. Имеешь право в гневе спросить, почему он показывает это только сейчас.

— Да не в этом дело.

— Но и радоваться ты тоже вправе.

Франц, сказавший, что не простил Румейна, но и не держит зла, больше ничего не ответил. Даже не улыбнулся.

— Такова уж природа родителей. На них можно бесконечно злиться и в то же время бесконечно искать в них опору. Отец виноват в том, что не позволял опереться на него, но ребёнок, который тянулся к этой опоре, ни в чём не повинен. Одновременно винить родителей и тянуться к ним всем сердцем — в этом нет вины ребёнка. Это просто естественно, мой принц.

Берну тоже пока трудно до конца это осознать.

И Калиану ещё только предстоит этому научиться. Алан, сказавший эти слова Францу первому, негромко добавил:

— Франц. Ты не виноват в том, что отец оставил тебя одного.

Плечи Франца, долго остававшиеся неподвижными, наконец расслабились.

— Поэтому, что бы ты ни чувствовал по поводу подарка отца, всё это правильно.

Радость это, затаённая обида, или радость пополам с горечью — любые чувства имеют право на жизнь. Глупый маг даровал ему разрешение, которого никто другой дать не мог.

А затем мягко погладил Франца по затылку, тронутому зеленью юной листвы. Погладил бережно, чтобы тепло, коснувшееся плеч, согревало его как можно дольше.

Бледная рука бесшумно опустила тёмную штору.

Калиан, смотревший в окно и чувствовавший себя слишком взрослым, чтобы тосковать по отцовской заботе, невольно улыбнулся, позабыв даже о голоде. Но мгновение спустя, когда дверь отворилась и он увидел стакан воды в руке вошедшего, голод вернулся, а на лице появилось почти плаксивое выражение.

— Хина велела передать вам, так что я принёс.

Просить Хину подать воды не было никакой нужды. Воду мог принести Ян, мог взять сам Калиан, а при сильной жажде её и вовсе можно было создать магией.

Так что стакан был недвусмысленным посланием от Хины: ничего, кроме воды, в рот не брать.

— Я ничего не ел. На этот раз правда.

— Да. Вы молодец.

Калиан тяжело вздохнул и указал на стул напротив.

Жест предназначался Кирие, который, пусть и уступал в стати Францу, всё ещё казался Калиану совсем юным.

— Присядь на минутку, Кирие.

— Слушаюсь.

Кирие коротко склонил голову и сел перед принцем.

Поговорить по душам следовало не только с Хиной. Ведь Кирие владел искусством скрывать истинные эмоции ничуть не хуже самого Калиана или Франца.

— Кирие.

— Да, ваше высочество.

— Тебе знакомо имя Уитлин?

— Знакомо.

Калиан кивнул. Он предполагал, что юноша хотя бы слышал его, но Кирие продолжил:

— Это ведь фамилия королевы?

— … Ах. Вот как.

Калиан запнулся и смочил губы водой.

Ему вспомнилось лицо Кирие, когда тот признался, что не знает собственной фамилии. Калиан думал, что тот просто не помнит родового имени, но теперь понял: Кирие не знал и имени матери.

— Это то же самое, что и твоя фамилия.

— Что вы имеете в виду?

— Примерно то же, как если бы я дал тебе своё имя вместо фамилии. Для моей матери «Уитлин» было именно этим.

Разноцветные глаза Кирие устремились на Калиана.

Глядя в них, Калиан хрипло произнёс:

— Это имя твоей матери, Кирие.

— Вот как?…

— Да.

— … Спасибо, что рассказали.

Лицо Кирие на миг ожесточилось под стать хриплому голосу принца, но затем он заговорил:

— Не помню точно, когда это было, но к нам приходила высокая эльфийка. Сказала, что долго нас искала, и передала письма. А ещё… «Хина» и «Кирие». Она назвала наши имена.

— Это была Сиона.

— Да. Я и сам догадался по вашим описаниям. Кажется, её звали Сиона Хилл. Письма были от матери и от покойной королевы. Отдавая их, она упомянула лишь, что мать дружила с королевой. И всё. В то время с кончины королевы прошло уже много лет, наверное, поэтому она не стала вдаваться в подробности.

Огласка связи с уже умершей королевой не сулила ничего хорошего.

— Да. Должно быть.

— А ещё она сказала, что королева приготовила для нас дом в поместье Уитлин. И если мы захотим, она может нас туда отвести.

— … Вам следовало согласиться.

— Окажись я там, я никогда не смог бы отомстить. Я думал отправить одну лишь Хину, но не мог оставить её одну… В итоге я упрямо настоял на том, чтобы остаться в Кайрисисе.

Калиан кивнул. Из груди вырвался беззвучный тяжёлый вздох.

— Если у вас есть ещё вопросы, я отвечу. Это всё, что мне известно.

— Нет, вопросов нет.

— Вас не тревожит, что я больше ничего не знаю?

— Ты назвал мне имя матери. Если со временем узнаешь имя отца, расскажи мне. Больше мне ничего не нужно.

— Хорошо.

— А у тебя ко мне есть вопросы?

— Нет. У меня тоже нет.

Кирие едва заметно улыбнулся.

В который раз убеждаясь, как неумело Калиан лжёт.

Принц наверняка хотел спросить. Даже если промолчит, его будет сжигать любопытство.

Жаждет ли Кирие по-прежнему отомстить Бриссенам? И как относится к Францу? Ведь чувства Хины и Кирие по отношению к этому дому были совершенно разными.

Вместо того чтобы уличать принца во лжи, Кирие сменил тему:

— Позволите ли вы мне отправиться в резиденцию герцога Зигфрида по возвращении?

Там находилась Сиона.

И там же жила Лири.

— Хочу попросить её о спарринге.

— О спарринге?

Та эльфийка смотрела на юного Кирие глазами, полными тревоги.

Она выворачивала карманы, отдавала всё до последней монеты и раз за разом уговаривала его уехать в поместье Уитлин.

Кирие хотел показаться ей на глаза.

Показать то, о чём говорил когда-то: не беспокойтесь за нас.

— Хочу дать ей знать, что мы с сестрой в полном порядке.

Калиан взглянул на стакан воды.

Кирие не говорил, что хочет повидать Лири или расспросить Сиону о прошлом, он просто искренне радовался возможности показать, как вырос. И Калиан без лишних слов кивнул:

— Хорошо. Как только доберёмся, я обязательно договорюсь.

— Благодарю вас.

— Полно.

Кирие бросил взгляд на плотно задёрнутые шторы — скорее подтверждая, что не подглядывает наружу, чем стараясь отвести глаза, — и полез за пазуху. Вытащив свёрток, он протянул его Калиану:

— Его Высочество Франц велел передать вам это.

— Брат?

Калиан с недоумением развернул бумагу. И тут же прыснул от смеха.

— Ну конечно.

Внутри лежало вяленое мясо.

«Отдай брату, когда проснётся».

«Это что, вяленая говядина?»

«Хина ничего не даёт мне есть. А я не из тех, кто станет объедать собственного брата. Так что просто отдай, пока он не поднял шум».

«Откуда вы её взяли?…»

«Рерик принёс. Хотел скормить Люси».

«Вы отдаёте принцу еду Люси?»

«Она с солью».

«… Вы скармливаете принцу то, что нельзя даже кошке?»

«Он не откажется».

Смех Калиана, живо представившего перепалку Франца с Кирие, просочился сквозь приоткрытую створку окна.

— Врёт.

Рерик ведь только-только прибыл.

Разве он не собирал вещи, в спешке брошенные на вилле, чтобы приехать вместе с Аланом? С какой стати Рерику тащить с собой вяленое мясо для кошки? К тому же солёное мясо для Люси — Рерик ни за что не допустил бы подобной оплошности.

Зная Франца, солёное мясо он передал с умыслом — чтобы отомстить за то, что Калиан заставил его сидеть на той же пресной диете, что и Рэйвен.

Но что поделать?

— Только Хине ни слова.

Это же мясо.

Надо есть.

Калиан ещё долго посмеивался, глядя, как Кирие передаёт ему тревогу старшего брата о младшем, а сам он заботится о старшем в ответ.

Он гордился тем, что Франц доверил свою тайну Хине и немного открылся отцу. И гордился Кирие, который притворился, будто понятия не имеет, что за гостинец Франц передал Калиану, прекрасно зная при этом, как вредна такая пища для неокрепшего желудка.

«Эти двое и впрямь невероятные».