Назад Том 1 · Глава 234

Чёрная кошка с красными глазами.

«Когда я впервые встретил вас, Ваше Высочество, вы говорили, что хотите завести кошку.»

«Да, говорил. Сказал, что выращу славную красноглазую кошку и посажу её на трон.»

«Кошка, значит. Мне нравится. До сих пор в этом не было особого толку, но теперь придётся пустить её в дело.»

Поначалу всё ограничивалось лишь этим.

Калиан решил, что ему нужен символ, который не напоминал бы о Сиспаниан, а олицетворял бы исключительно его самого, и заказал Шаттену украшение в виде кошки. До этого дня он и не помышлял отдавать его Францу.

Однако подвернулось применение куда более выгодное.

Вот почему он и разбил изумруд.

Из всего, что доводилось крушить Калиану до сих пор, этот камень был самым крошечным, но по значимости событие превосходило даже разрушение дворца Хейсия — и раскололся он, право слово, превосходно.

Чтобы вывести из себя маркиза Эвана Бриссена, напомнить дворянам о Фрее и заодно послать им недвусмысленное предупреждение: второй принц всё равно в его руках, так что им следует осмотрительнее выбирать, куда ступать, если они не хотят, чтобы их связь с Бриссенами рухнула следом.

Но превыше всего это было сделано ради того, чтобы подменить суть второго договора, привязанного к сердцу одного незрелого боба, наполнив его должным смыслом.

Когда затеваешь крупное дело, нужно извлекать не одну выгоду, а сразу несколько.

«Лазейка, при которой печати клятвы не сталкиваются друг с другом.»

Разве не так говорил Алан?

Искать зазоры, где печати клятвы могут нести противоположный смысл, не вступая при этом в прямое столкновение.

«Учитель. Правда ли, что однажды данную клятву уже нельзя отменить?»

«Пока один из давших её не умрёт — да. Так не остаётся ли вам, принц, лишь наблюдать, как Эван готовит день, когда обнажит свой меч?»

«Значит, печать клятвы сохранит силу, даже если после её заключения обстоятельства изменятся.»

«Насколько известно — да.»

Вот Калиан и подумал.

Единственное, чего не понимает магия Сиспаниан, — это противоречие. А создать подобное противоречие можно самым простым способом.

Раз нельзя скрепить клятву в противоречивых условиях, что мешает создать противоречивую ситуацию уже после того, как клятва дана?

— Рад, что, по-твоему, она мне идёт.

«Скажи ещё, что и зелёный перец — объедение. Тебе и впрямь кажется, что эта нелепая кошачья брошь мне к лицу? Совсем уже рехнулся? И кстати, откуда в тебе столько дури? Ещё недавно угрожал мне, будучи ростом с вершок, а теперь вымахал как ни в чём не бывало — видать, мяса наконец наелся…» Франц, во взгляде которого ясно читался немой вопрос, неужели у младшего брата вся жизнь ушла в одну ауру, заговорил совсем тихим, низким голосом.

Разумеется, всю эту отборную брань в его глазах уловил лишь один Калиан, тогда как большинство дворян в по-прежнему безмолвном павильоне Зигфрида слышали только любезную реплику второго принца.

Впрочем, вопреки сказанным словам и проклятиям во взгляде, Франц вовсе не был так уж удивлён. Пусть в тот миг, когда Калиан спросил, дорога ли эта брошь, он ещё не знал, что именно задумал брат, морально он уже приготовился.

И Калиан действительно её сломал.

А следом вручил свою.

«Черношёрстная кошка с алыми глазами.»

Уже сегодня к вечеру в глазах каждого она станет символом самого Калиана. Чтобы ничем не примечательный образ превратился в многозначительный знак, понадобилось совсем немного времени — и на удивление мало усилий. Совсем как с чёрной бабочкой или грифоном.

И второй, скрытый смысл поступка Калиана Франц тоже раскусил безошибочно.

Разве в договоре, скреплённом печатью клятвы, не было записано так, будто он в будущем поселится в поместье маркиза Бриссена и станет покупать кошачий корм, если заведёт кошку вроде Люси?

«Кто ж знал, что речь шла о той самой кошке.»

Разве мог он предположить, что это означает помочь Калиану взойти на трон силами Бриссенов, а Калиан в ответ сделает всё, чтобы отплатить Францу и сберечь его?

Вот почему слова магов нельзя понимать буквально. Франц на всю жизнь усвоил и другой урок: с магами ни в коем случае нельзя заключать договоры очертя голову.

«Что ж, ничего не поделаешь.»

Однако уже заключённый договор расторгнуть невозможно.

Придётся сдержать данное обещание.

… Даже если оно пойдёт вразрез с волей «семьи».

— Но извинения я с тебя потом всё-таки приму.

Один уголок губ Франца чуть приподнялся.

Со стороны могло показаться, будто речь об извинениях за самоуправное уничтожение изумруда, но к этому они не имели ни малейшего отношения. Замыслы Франца расходились с намерениями Эвана, так что злиться за изумруд он не стал бы — он имел в виду, что спросит с брата за то, что тот использовал его самого как холст, на котором нарисовал и выставил на всеобщее обозрение столь грандиозную картину.

Калиан тоже открыто улыбнулся:

— Да.

Впрочем, вид у него был такой, словно он и не слушал толком, что ему говорят.

Хотя брат наверняка понял истинный смысл, вплетённый в печать клятвы, на лице его не отразилось ни малейшего волнения.

«Неизвестно, что произойдёт, если принц Франц поможет вам, Ваше Высочество, и тем самым нарушит договор с маркизом Бриссеном, столкнув между собой две печати клятвы. Нельзя предсказать, уравновесят ли эти две силы друг друга или же отдача всё-таки ударит по сердцу.»

«Да, я это учитываю. И всё же лучше иметь хоть малейший шанс, чем позволить, чтобы его сердце просто сжало мёртвой хваткой на всякий случай. Пусть это и не станет полной гарантией защиты от прежней печати клятвы.»

«Раз так считаете — попробуйте.»

Так Калиан разом и запечатлел в умах знати весомый символ, олицетворяющий его самого, и создал меру предосторожности для защиты сердца Горошка.

И всё же у него чуть ли не скручивало живот от досады при виде безмятежного лица брата, на котором ясно читалась мысль: «Уж мой-то способный младший братец сам во всём разберётся и спасёт меня».

— Благодарю за понимание, брат, — тихо ответил Калиан; губы его улыбались, но глаза оставались невозмутимыми.

Не обращая внимания ни на гнев Эвана, понявшего его поступок именно так, как и было задумано, ни на взгляды знати, пока отложившей попытки осмыслить происходящее и сосредоточившейся на беседе двух братьев, ни на выражение лица Димиреи, вновь оценившей политическую хватку, в которой сполна отразился характер её жениха, ни даже на Рэнделла, которому, казалось, не было никакого дела до трогательной братской дружбы, завязавшейся между двумя младшими принцами.


Смятение в тишине.

В удушливом безмолвии, накрывшем павильон Зигфрида, во все стороны вихрем неслись всевозможные тревоги — словно лютый ветер, гуляющий над рекой Сенъю посреди зимы.

В мирном же и уютном, как всегда, павильоне Вильгельма Арсен, давно бросивший тщетные попытки свести тёмные круги под глазами и решивший смириться с ними с миром, сидел с Хиной, приносившей покой всюду, где бы ни появлялась, и потягивал черничный сок с лимонным чаем.

[Говорят, черника и лимон хорошо снимают усталость. Не оставляйте ни капли, выпейте всё. Усталость-то я ведь исцелить не могу.]

Пока Хина с удовольствием ела рассыпчатое пирожное, наполненное воздушным кремом, синеволосый маг, хоть и предпочитал солёную пищу кислой и сладкой, послушно кивнул — не слушаться Хину он не смел — и перевёл взгляд на вещь, которую она только что ему передала.

— Думал, когда же доведётся его увидеть, а увидел даже раньше, чем рассчитывал.

[Говорят, в банкетный зал нельзя проносить ни оружие, ни магические артефакты. И всё же принц проявил доброту к моему брату как к своему рыцарю, так что тот вошёл туда с мечом.]

Кирие, отправившийся в павильон Зигфрида сопровождать Калиана, на время оставил свой браслет у Хины; а поскольку в тот день во дворце собралось немало посторонних, Хина из соображений безопасности перебралась в кабинет Арсена.

Арсен кивнул и с минуту разглядывал браслет.

Вещь эта была настолько драгоценной, что назвать её простым подарком язык бы не повернулся. Совершенно очевидно, что даже если обмениваться словами каждый день до конца жизни, магическая сила в ней не иссякнет. Даже самому магу Арсену трудно было оценить истинную стоимость этого камня маны, но вслух он ничего такого говорить не стал. Хина и Кирие и без того были безмерно благодарны — ни к чему было взваливать на них лишнее бремя.

— Пусть принц и преподнёс его ради вашей защиты, думаю, сэру Берну он пришёлся бы очень по душе.

Закончив осматривать камень маны, Арсен надел браслет на запястье, и Хина без малейших усилий заговорила:

[Брат почти не показывал, что ему понравилось. Да и принц Калиан воспринял всё как само собой разумеющееся, без особого восторга.]

Услышав голос Хины прямо в голове, Арсен на миг почувствовал, как на душе стало светлее. Невольно улыбнувшись, он ответил:

— Вот как? Удивительно. Я думал, сэр Берн будет безмерно счастлив услышать ваш голос.

[Если бы он слишком бурно радовался, то побоялся бы меня встревожить. Видеть, как он в восторге от того, что я говорю, означало бы понять, как горько ему было, пока я не могла произнести ни слова. Он наверняка подумал, что мне от этого станет тяжело, вот и держался спокойно. Мой брат такой. И всё же, думаю, он обрадовался куда больше меня. И, возможно, даже больше, чем сам принц Калиан.]

А уж оттого ли Калиан не выказал особого восторга, что Хина сказала ему ранее, или по той же причине, что и Кирие, — ведомо было лишь ему одному, изо всех сил удерживавшему себя от того, чтобы немедля подняться на четвёртый этаж.

— Ах… простите. Ляпнул не подумав.

[Нет, что вы. Думать так, как вы, вице-командующий, совершенно естественно — я это понимаю, как понимаю и то, что вы с принцем Калианом люди исключительные. Вам не за что извиняться.]

К удивлению Арсена, Хина имела привычку отвечать обстоятельно и подолгу.

Он подумал было о том, как же сильно она, должно быть, томилась от невозможности высказаться прежде, но тут же поспешно тряхнул головой, опасаясь, как бы Хина не услышала его мыслей. Только что ведь извинился — и едва не допустил ту же оплошность.

[К тому же с этой вещью мне будет чуточку спокойнее, даже если действительно придётся ехать в Секрецию. Там наверняка понадобится свободно говорить, а писать всё на бумаге и показывать каждому было бы крайне неудобно.]

— В Секрецию? Принц вроде бы говорил, что подыщет другой способ, разве нет?

[Мало ли что может случиться. Но раз рядом будут и брат, и вы, вице-командующий, да ещё и глава Союза Сейрен отправится с нами, то я не волнуюсь.]

— Что ж, рад, что вы не тревожитесь.

Ответив так, Арсен вдруг посерьёзнел и даже помрачнел лицом.

В разговоре только что прозвучало одно важное имя, и ему почудилось, будто он упустил из виду нечто страшно важное — вот только никак не мог вспомнить, что именно.

— … Поедете вы или нет, вещь и вправду полезная. Но всё же нельзя допускать, чтобы она пригодилась в тех обстоятельствах, о которых вы волнуетесь, так что, выходя за пределы павильона Вильгельма или дворца Чермиль, ни в коем случае не ходите одна.

[Знаю. Понимаю, что доставляю хлопоты и брату, и вам, вице-командующий, но одна я не пойду.]

Вспомнилось, как вскоре после того, как Люси только принесли во дворец Чермиль, она отправилась в одиночку в розарий на поиски пропавшей кошки и едва не угодила в беду. Хина улыбнулась, мельком припомнив спину Франца, которого тогда впервые увидела так близко, и продолжила:

[Правда, хоть вещь и полезная, мне всё-таки немного совестно. Вы ведь говорили, что это камень маны из окаменелого яйца гарпии, а гарпий больше не существует. Должно быть, это огромная редкость, а мне её отдали вот так просто…]

— Не стоит так думать. Принц и командующий Манасил — из тех, кто, окажись оно вам нужно, хоть сейчас отправятся ловить морского дракона. А что до яйца гарпии, оно и впрямь бесценно… … Бесценно, но… А-а!

Яйца!

Точно, яйца!

Он забыл про яйца!

Лицо Арсена побледнело как полотно.

[Что с вами? Где-то болит?]

— Нет, ничего не болит.

Арсен, силившийся сохранить спокойную улыбку, открыл было рот, чтобы объясниться. Однако он понятия не имел, как растолковать юной Хине, что болит у него не тело, а под угрозой сама его нить жизни, так что просто крепко сжал губы, захлопнул рот и, помолчав немного, спросил:

— Леди Берн, не знаете ли вы, где за пределами дворца есть хорошая продуктовая лавка? Похоже, как только ваше сопровождение закончится, мне придётся выбраться в город за яйцами.

[За яйцами? Я никогда не готовила и редко выхожу из дворца, но Вероника наверняка знает. Она говорила, что любит бывать на рынке и стряпать.]

Хина мимоходом подивилась, не очередное ли это чудачество магов, но всё же ответила, а Арсен беспомощно улыбнулся глазами человека, приговорённого к смерти.

Надо бы прикупить ей и яиц, и выпивки. Если, конечно, великий Жнец Полудня до этого не поджарит забывчивого мальчишку, нарушившего своё обещание.

— Пожалуйста, подскажите, если знаете место, где продают хорошие яйца.

Действительно хорошие яйца.

Такие, что по вкусу уступали бы разве что тем, какие подают во дворце короля Кайриса.


Быть может, потому что Калиан ещё до начала торжества слишком основательно подготовил почву, поминальная церемония, начавшаяся сразу после прибытия Румейна, прошла без единого сбоя.

Корону королевы, изготовленную для Фреи, возложили рядом с короной Румейна, и король торжественно провозгласил, что дарует Фрее титул королевы. Затем последовало ещё несколько обрядов, и церемония завершилась тем, что новую королевскую корону, которую так никому и не довелось надеть, поместили в сокровищницу, где хранились реликвии усопших членов королевской семьи.

После этого все вернулись в павильон Зигфрида, где в честь памятного дня был дан пышный банкет.

Рэнделл, у которого больше не оставалось причин задерживаться, и Горошек, которого до глубины души раздражала брошь с чёрной кошкой, отбыли домой вскоре после начала пиршества.

«Королева Фрея.»

Вечер памяти о ней.

И место для её сына Калиана.

Заваленный бесконечными приветствиями и светскими беседами знати, Калиан не мог спокойно сдвинуться с места до самого конца банкета. Из-за этого ему даже не удалось толком перекинуться словом ни с Румейном, беседовавшим поодаль с Аланом, ни с самим Аланом, весь день не сводившим с него взгляда.

Пусть подойти первым к королю было нельзя, простым принцем Калиан больше не являлся, а потому желающих произвести на него впечатление в этот вечер нашлось на удивление много.

— Ваше Высочество.

— А, Кирие.

В конце концов, когда банкет завершился, Румейн сам подошёл к ним, поблагодарил всех за труды и удалился. К Калиану, провожавшему взглядом дворян, один за другим покидавших зал, приблизился Кирие.

— Ну как?

— Все осторожны в речах. И всё же несколько человек нашлось.

К сожалению, сегодня Калиану требовался не столько меч Кирие, сколько его острый слух. Кирие, готовый с радостью служить Калиану чем угодно — хоть клинком, хоть ушами, — тихо перечислил имена этих нескольких дворян. То был список тех, кого подозревали в приверженности дому Бриссен.

Калиан без лишних слов кивнул и отвёл взгляд. Человек, который с самого начала и до сей минуты неотрывно следил за каждым его шагом, наконец соизволил подойти сам.

— У вас ко мне дело, маркиз?

Удерживая Кирие за собой, Калиан обратился к Эвану. Хотелось было заговорить с ним свысока, как в прошлый раз, но он сдержался. Как-никак перед ним всё ещё стоял маркиз.

— Подумалось мне, что я ещё не поздравил вас, вот и подошёл.

— К чему утруждать себя приветствиями, когда нет к тому души?

— Отчего же вы говорите столь печальные вещи?

Калиан, на мгновение отвернувшийся в сторону, вновь перевёл взгляд на Эвана и чуть вскинул подбородок:

— Не думаю, что сейчас подходящее время вести разговоры, которые ни к чему путному не приведут. Да и я устал.

— Не знаю, как перед другими, но стоило ли говорить подобное передо мной? Перед тем, кто идёт путём меча.

— Ах.

Калиан мягко улыбнулся:

— Я ведь устаю всякий раз, как смотрю на вас.

Эван на мгновение сомкнул губы.

Его словно бы извиняющиеся глаза, так похожие на глаза Франца, неспешно скользнули в сторону, будто заново перебирая в памяти события сегодняшнего дня.

— Не забывайте и впредь, где верх, а где низ, Третий принц.

Эван улыбнулся почти так же, как сам Калиан:

— Ха-ха. Почести, срок которым неведомо сколько отмерян, конечно, не грех продлить себе в удовольствие. Вот только боюсь, как бы в таком случае всё не закончилось дурно.

Калиан раскрыл ладонь и чуть отвёл её назад. Что бы там ни тревожило Эвана, сам Калиан больше беспокоился, как бы Кирие не бросился на маркиза с мечом.

— А разве вообще бывает прекрасный конец? Даже эта красавица Силика пала от того же, что и моя мать, — так неужели для вас сделают исключение лишь оттого, что вы глава Бриссенов и славно машете мечом?

Яд, приносящий мучения непривычно долгий срок.

Теперь Калиану стало ясно, почему Румейн выбрал его для Силики.

Калиан шагнул ближе к Эвану — в надежде, что кроваво-алый плащ Фреи всколыхнёт в нём былые воспоминания. Тот, кто сегодня изо всех сил доказал каждому, что он — сын Фреи, произнёс:

— Как бы то ни было, я полагал, что сегодня дал вам вполне ясное предупреждение. Видно, ваш ум не способен осилить даже этого. Что ж, надо поблагодарить Серенти хотя бы за то, что старший брат не унаследовал ваши мозги.

Закончив говорить, Калиан сокрушённо вздохнул.

Он словно бы напутствовал Эвана: не раздумывайте слишком глубоко, не робейте, без лишнего шума делайте то, что делали всегда, — и давал понять, что маркизу стоит самому угодить в великолепную ловушку, сплести которую он сумеет собственными руками.

— Не забывайте, чей я сын. Вот о чём я вас предупреждал. Лично вас.

Уголки губ Эвана, ещё мгновение назад буравившего Калиана тяжёлым взглядом, дрогнули. С трудом выдавив из себя улыбку, он ответил:

— … Разве могу я этого не понять?

Удушающая жажда крови, незаметная никому из посторонних, хлынула от Эвана — и была направлена на одного лишь Калиана.

Когда же Калиан радостно улыбнулся в ответ на это леденящее душу ощущение, с которым не сталкивался уже очень давно, Эван разжал губы — словно вознамерился одним словом стереть его в порошок:

— Ни на миг не забуду, так что ждите. Скоро увидимся вновь.

Выплюнув эти слова, Эван развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь ответа. Прощальным поклоном он также самовольно пренебрёг.

Проводив взглядом спину Эвана, Калиан тихо прошептал:

— Вот и славно… Эван.

Единственный человек, соединивший в себе дотошную расчётливость Девлана, кровь Румейна, мудрость Алана и так никогда и не забывший волю Фреи.

В этот миг алые губы Калиана — сына их всех — растянулись в длинной усмешке.

«Да.

Давно уже следовало пойти именно таким путём.»