Воцарилась тишина.

После схватки всегда наступает неизменное затишье. Стало так безмолвно, что с трудом верилось, будто ещё мгновение назад здесь сверкали молнии и вздымались водяные столбы.

Среди этой тишины взгляд Алана, оглядывавшего окрестности, остановился на Эврии — уже после того, как он выслушал рассказ обо всём случившемся.

Эврия, стоявшая молча, под этим безмолвным взглядом слегка опустила голову. Казалось, она прекрасно понимала, что собирается сказать наставник.

Алан посмотрел на кончики её фиолетовых волос, бессмысленно колыхавшихся на ветру, и заговорил ровным, спокойным голосом:

— Это обман.

Алан предупреждал её об опасности и велел не вмешиваться.

Эврия ослушалась этого приказа.

Даже если люди «Зиона» на самом деле шли по следу шпионов, а не самой Эврии, и даже если она затеяла всё это исключительно ради Калиана — эти обстоятельства лишь помогали понять суть происходящего.

Они не оправдывали ошибки Эврии и не могли вернуть назад пролитую кровь.

— Это высокомерие, небрежность и самонадеянность.

Глаза Алана сузились, когда он произнёс эти слова. Он был разгневан ничуть не меньше Калиана, вот только причина его гнева была иной.

Если Калиан сейчас был в ярости из-за ранения Арсена, то Алан отчитывал Эврию за её недальновидность.

— Когда ты совершаешь ошибку, умираешь не ты. Ты обязана это помнить. Стоит забыть об этом хоть на миг — и гибнут твои подчинённые, доверившиеся тебе и подставившие под удар собственные головы.

При этих словах взгляд Эврии сильно дрогнул. В её глазах читался немой вопрос о том, что же стало с Арсеном.

Не желая, чтобы она терзалась напрасными домыслами, Алан покачал головой и добавил:

— Похоже, ничего непоправимого не случилось. Но не вздумай считать себя везучей лишь оттого, что мы подоспели вовремя и спасли его. Опоздай мы хоть на мгновение — он бы погиб. Из-за тебя.

Эврия склонила голову, не пытаясь оправдаться. В словах Алана не было ни капли неправды.

Глядя на неё, Алан повернул голову в ту сторону, где оставался Калиан. Почувствовав, как аура Арсена, усаженного на спину Рэйвена, удаляется к телепортационному кругу, он понял, что там, где сейчас находился Калиан, оставалось двое живых.

— Я не настолько слеп, чтобы не понимать: ты пошла на это с мыслями о принце.

Не похоже, чтобы те двое сражались. Будь перед ним враг, Калиан ни за что не стал бы вести мирную беседу.

Алан тихо продолжил, испытывая куда больше тревоги и жалости оттого, чем именно сейчас занимался Калиан:

— Впредь не поступай так.

Вскоре после этих слов одна из двух жизненных сил угасла.

Теперь во всей этой обширной глуши оставался в живых лишь один человек.

На душе было мрачно.

Выдалась одна из тех ночей, когда больше не приходилось зябко ёжиться от прохладного воздуха. Но Францу всё вокруг казалось безрадостным и унылым.

Тусклым был свет магического фонаря, горевшего в темноте, глухим — стук катящейся по дороге кареты, полагавшейся на этот свет, и даже биение собственного сердца, к которому он нарочно прислушивался.

Цок-цок, цок-цок.

Магов корпуса «Валкан» в королевском дворце не осталось. А Кирие в его нынешнем состоянии внушал не больше доверия, чем улыбающийся Калиан. Кроме них, проникнуть туда, где находился телепортационный круг Калиана, могли только Хина, Ян и сам Франц.

Но не просить же Яна сопровождать Хину к кругу перемещения. И уж тем более нельзя было отпускать её одну.

По всем этим причинам Франц стал вторым принцем, самовольно покинувшим дворец этой ночью.

Вообще-то, он должен был испросить разрешения у Румейна во время недавней беседы, но напрочь забыл об этом из-за злополучного лавандового чая и брошенных королём без злого умысла слов. Совсем не в духе Франца, однако желание поскорее вырваться из той обстановки оказалось слишком велико — выбора у него просто не осталось.

Оставалось лишь порадоваться, что на страже у главных ворот стояли рыцари ордена Карен, перешедшего под начало Франца, и беспрекословно выполнили его приказ.

С этими мыслями он повернулся вперёд, глядя на жутковатые ночные пейзажи, проплывавшие за окном кареты, как вдруг Хина, сидевшая напротив, подняла руку.

— Вы волнуетесь? Мне не нравится выражение вашего лица.

Хотя Франц вовсе не хмурился, Хина задала ему этот вопрос на языке жестов. Глядя на неё, он тихо ответил:

— Нет. Просто настроение паршивое.

Обычно Франц ограничился бы коротким «ничего», «не бери в голову» или чем-то подобным и закрыл тему, но на сей раз ответил чуть длиннее. Быть может, то была благодарность за клубнику, проявление заботы о Хине или просто бессмысленная перемена в нём самом, но Хина, решившая, что это к лучшему, улыбнулась. Затем она сняла с плеч белую мантию и протянула её Францу.

Тот машинально протянул руки, желая спросить: «Зачем?» — ведь разве руки у Хины не должны быть свободны, чтобы объяснить причину? Благодаря этому Хина смогла заговорить жестами уже после того, как Франц принял мантию:

— На ней чары согревания. Она тёплая.

Хина по-прежнему жила в своих прежних покоях во дворце Чермиль. Тревожась, как бы она не простудилась по дороге туда и обратно в Павильон Вильгельма, Калиан попросил Алана наложить на её одежду согревающие чары. Раз уж Алан зачаровал даже экипаж, подготовленный к церемонии совершеннолетия, неудивительно, что он сделал то же самое и с мантией.

Потом Калиан заволновался, как бы Хине не стало жарко грядущим летом: в отличие от дворца Чермиль, Павильон Вильгельма не был защищён чарами поддержания температуры. Поэтому он попросил Алана добавить и это.

Из-за всех этих просьб, копившихся одна за другой, мантия Хины — в отличие от обычных, ничем не зачарованных мантий остальных членов «Валкана» — по мере тревог Калиана обрела мощнейшее волшебство Алана: контроль температуры, лёгкость, базовое сопротивление магии всех стихий и щит, срабатывающий автоматически до трёх раз. Недавно на неё даже наложили заклинание Очищения.

— Укройтесь.

И вот теперь, видя, как помрачнел Франц, она отдавала ему эту драгоценную мантию, которую не купишь ни за какие деньги.

Франц, который находился вдали от брата и не мог его видеть, а потому не знал, не оборвалась ли ещё нить жизни Калиана, разжал губы:

— Не нужно.

Он ведь и не говорил, что ему холодно.

Просто на душе было тяжко.

Вот почему Хина, глядя на мантию, которую ей возвращали с отказом, вновь задвигала руками:

— Мне она нравится, потому что от тепла на сердце становится мягко и уютно.

Франц не знал точного жеста Хины, означавшего «мягко и уютно», но всё понял — по одному лишь выражению её лица нетрудно было догадаться, что именно она пытается сказать.

— … И что ты можешь знать?

И всё же Франц ответил именно так.

«Не говори слов утешения, притворяясь, будто что-то понимаешь, когда не знаешь ровным счётом ничего». Голос его прозвучал едва ли не резко. Но то была не вспышка гнева на ни в чём не повинную девушку — лишь предупреждение той, кто протянул ему нечто совершенно непривычное.

Хина мгновение смотрела на Франца, а затем беззвучно рассмеялась. После чего поднялась с места, взяла мантию из рук принца, развернула её и самовольно укрыла ею колени Франца.

— Порой именно потому, что ничего не знаешь, и можно что-то сделать.

Какая дерзость.

«Уж не забыла ли ты, что перед тобой принц? С каких пор ты позволяешь себе вести себя так нагло?»

Готовый было задать этот вопрос, Франц лишь крепко сжал губы и отвернулся к окну. Затем снова повернул голову вперёд, а после, по старой привычке, закрыл глаза и вновь их открыл.

Если отвести взгляд или смежить веки, Хина не сможет с ним говорить.

И тут его взгляд невольно опустился вниз. На мантии виднелся вышитый фиолетовый знак. Поскольку он обозначал целителя, фиолетовая эмблема во всём «Валкане» была только у Хины. Чтобы она выделялась, где бы ни находилась. Чтобы к ней могли быстро добраться, если кто-то получит ранение.

Чтобы успеть исцелить до того, как станет слишком поздно.

Задержав взгляд на фиолетовом знаке, Франц заметил внутри круглого узора ещё один рисунок — крошечный, похожий на звёздочку.

— Опять цветок.

Вырвалось у Франца само собой. Вышитый белыми нитками на белой ткани, он почти не бросался в глаза, но это вне всяких сомнений был цветок.

Ему и так уже осточертели цветы, а тут снова они. Франц уже потянулся к мантии, собираясь вернуть её владелице, но взгляд зацепился за жесты Хины:

— Это ларисиум. Цветок без запаха. Поэтому он мне и нравится.

Ларисиум.

Хина показала, что любит цветок с таким названием.

— У цветка нет аромата, а я не могу говорить. Поэтому я вышила его вместо своего имени.

Она объяснила, что любит его за отсутствие запаха, потому что видит в нём сходство с собственной немотой. И вышила его словно именную печать.

Франц убрал руку с мантии. И тихо, как бы между прочим, произнёс:

— И что в этом плохого?

Для Франца существование цветов, лишённых аромата, было радостью и настоящим спасением. Разве это не позволяло хоть на миг поверить, что не все запахи на свете — это Раньери? Даже если бы весь мир пропитался ароматом Раньери, этот цветок точно не был бы им.

А значит — ни отсутствие запаха, ни немота.

Разве в этом есть что-то дурное?

Услышав слова Франца, Хина распахнула глаза и снова подняла руки:

— Я знаю. Просто сказала, что он похож на меня.

Франц чуть усмехнулся в ответ и откинулся на спинку сиденья.

Лишённый запаха цветок походил на маленькую звёздочку — и для Франца он стал словно единственной звездой в безлунную ночь.

Был фиолетовый цветок, который ему не нравился.

И теперь он узнал белый цветок, который пришёлся ему по душе.

Показалось, что если сложить их и вычесть, в сумме выйдет ноль — словно ничего и не было. С мыслью, что и такое порой случается, он откинулся назад.

Вместо Люси его колени грела тёплая, словно сама Люси, мантия, и под этим теплом Франц расслабил плечи.

Было тихо.

Калиан, оставшийся в одиночестве, не произносил ни звука. Он лишь стоял не шевелясь, уставившись взглядом в землю, точно пригвождённый к месту.

Издалека донеслись чьи-то шаги.

Калиан по-прежнему не двигался. Он не обернулся в ту сторону, откуда доносился звук, не насторожился и не проявил ни малейшей бдительности.

Он знал, кому принадлежат эти шаги, и точно так же знал, что от этого человека ему до самой смерти не придётся ждать подвоха, а потому просто стоял на месте.

Неторопливые шаги приближались к Калиану и наконец стихли прямо рядом с ним.

Это был Алан — тот, кто без лишних расспросов помчался сюда вместе со спешившим Калианом, а потом, исполняя просьбу ученика, оставил это место на него и отправился на помощь Эврии.

Убедившись, что поблизости больше не осталось врагов, Алан отослал Эврию обратно в пещеру, где, по её словам, скрывались шпионы Секреции, а сам вернулся к Калиану и спросил:

— Нигде не ранен?

Мягкий голос коснулся ушей Калиана.

Пусть Алан и знал, как вырос его ученик и что здешние враги ему не ровня, он всё равно спросил об этом.

Понимая, что этот вопрос — не пустая вежливость, Калиан ответил так, чтобы не заставлять наставника тревожиться:

— Я не ранен.

Ни единого тела вокруг Калиана не было. Успел ли он уже избавиться от трупов или оставил их где-то в другом месте — Алану это было неважно.

— Вот и славно.

Калиан кивнул в ответ на эти тёплые слова.

Затем он на мгновение огляделся по сторонам и заговорил ровным, бесцветным голосом:

— Похоже, у тех, кто явился сюда сегодня, и у отряда примерно из сорока человек, напавшего на Сейрен первым, были разные цели. Пленник утверждал, что они ничего не знают о первом отряде. Да и судя по разнице в силах, та группа охотилась на Сейрен, а эти сказали, что шли по следу шпионов — и, полагаю, они не солгали.

Как и сказал Калиан, пришедшие сегодня в лес были воинами Великой Пустыни из рядов «Зиона», тогда как напавшие на Эврию первыми тоже состояли в «Зионе», но были обычными людьми, а не Волками Великой Пустыни.

Вскоре Калиан достал кое-что из кармана и протянул Алану. Тот сразу узнал предмет и с опечаленным видом спросил:

— У них тоже были такие же?

То были два камешка — и совсем не тот, что Калиан носил с собой. Отличить их с первого взгляда позволял цвет.

Два камня — один тёмно-серый, другой чуть светлее — по форме были точь-в-точь такими же, как камень у Калиана, отличаясь лишь оттенком.

— Один был уничтожен. Потому что сердце оказалось разбито.

Калиан произнёс это с лёгким сожалением, словно речь шла о пустяке, однако смысл его слов был куда тяжелее: ведь два других камня, стало быть, находились внутри уцелевших сердец.

— Говорят, если жизненная сила иссякает, использовать их повторно уже нельзя, так что не вижу смысла трогать остальные тела.

Алан коротко вздохнул.

Калиан продолжил, словно не расслышав этого вздоха:

— Кроме этого, я ничего не…

Выслушав его, Алан шагнул прямо к Калиану и заключил в объятия ученика — ещё не до конца вытянувшегося, всё ещё уступавшего ему ростом.

— Ты хорошо постарался.

Похлопав Калиана по спине, произнёс Алан.

Прозвучало это точь-в-точь как утешение, обращённое к пятнадцатилетнему ребёнку, и Калиан, уткнувшись в грудь Алана, тихонько рассмеялся:

— … Да, Учитель.

Ладонь, поглаживавшая его по спине, была такой тёплой.