Когда Калиан уходит в свои мысли, он не смотрит вперёд.

Когда Франц уходит в свои мысли, он теряет счёт времени.

А потому было совершенно неизбежно, что поднявшийся по лестнице Калиан прошёл мимо, даже не заметив всё ещё стоявшего там Франца.

Никто и никогда не узнает, как сильно удивился Калиан, когда внезапно уловил позади знакомый затылок, от которого веяло травой, обернулся и увидел этого бледного парня на том самом месте, где оставил его.

И всё же Калиан немного отличался от Алана, а потому сразу понял, почему Франц до сих пор торчит здесь. Так что он на миг остановился и туманно спросил:

— О чём это ты так глубоко задумался?

Будь у него хотя бы капля элементарного воспитания, чтобы первым извиниться за то, что прошёл мимо и не заметил человека, он бы ни за что не сумел держать при себе того синего мага, который, кажется, готов пустить этикет на растопку для Огненного шара. Понимая это, Франц махнул рукой на приличия и лишь посмотрел на брата с выражением лица: «И это всё, что ты сейчас хочешь мне сказать?»

Калиан, по-видимому уловивший настрой Франца, улыбнулся и заговорил так, словно коротко вздохнул:

— Не возражаешь, если вместо спарринга мы сразу пойдём в Чермиль? Что-то мне муторно.

Судя по его виду, он действительно встретился с Сиспаниан и пережил не самый лёгкий разговор.

— Есть хочется.

… Вот почему ему хочется есть.

Ему муторно, и поэтому он проголодался.

Безумец.

Что вообще творилось в голове у этого типа, который сперва вывернул перед ним свою душу наизнанку, рассказал историю, от которой сердце сжимается, затем встретился с древней драконицей, провёл с ней отнюдь не светскую беседу и теперь заявляет, что проголодался?

Ну да. Наверное, ему и впрямь захотелось есть.

— Ха.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Мало того что поесть, так ему ещё и поговорить за ужином приспичило.

Впрочем, будь у него элементарный здравый смысл, подсказывающий, что, когда на душе тяжко, лучше обо всём забыть и пойти отдохнуть, он бы не превратил дворец Хейсия в подобный пустырь.

— Пошли. В Чермиль, — ответил Франц с таким видом, словно окончательно смирился, и зашагал вперёд. Калиан, шедший следом, вдруг посмотрел на небо, будто на миг забыл о нём, и сказал:

— Дождь закончился.

И правда, они даже не заметили, как перестал идти дождь.

Тёмные тучи всё ещё застилали небо, но с них больше не падало ни капли.

— Только что… — Калиан чуть улыбнулся, словно это был ещё один прощальный дар Сиспаниан. — Она явилась в облике чёрной бабочки.

На самом деле Франц оставался Францем, но и Калиан стоил брата. Говорить вещи, в которых не было ни смысла, ни толку, — в этом они оба были одного поля ягоды. Наверное, поэтому, вместо того чтобы переспросить, что за бред тот несёт, Франц тихо отозвался:

— Почему смерть?

Хотя Франц шёл впереди и не мог видеть его, Калиан кивнул и ответил так, словно думал точно о том же:

— Она спросила, неужели я не приму её с радостью. Я не смог дать ей ответ.

— … Понятно.

Помолчав мгновение, Франц отозвался глухим голосом.

Не исчезнуть и не быть забытым, а умереть.

Жить и умереть.

Калиан говорил, что боится исчезнуть, но Франц знал: под исчезновением он имел в виду не обычную смерть. Он знал, что Калиан страшится исчезновения, при котором забудется даже сама его смерть и сотрётся сама память о том, что такой человек вообще существовал.

Франц был пустым местом, принадлежащим кому-то, чьего имени он никогда даже не слышал. Разве не сам Калиан говорил, что боится, как бы снова не возникла такая пустота, и потому оставит Франца в живых? Наверняка считал, что только умный и наблюдательный Франц сумеет заметить неестественность полного отсутствия одного человека и заполнить образовавшуюся брешь.

— Будь я на твоём месте — пожалуй, да.

Разве может быть что-то желаннее полноценной смерти, чем бесследное исчезновение, для Калиана, который вынужден готовиться к забвению, способному настигнуть его в любую секунду?

Значит, это была молитва, благословение и утешение, дарованное чуткой древней драконицей одному лишь Калиану. Пожелание в конце этой жизни встретить смерть, после которой он не исчезнет без следа.

Осознав этот смысл, Калиан ни за что не смог бы отрицать правоту её слов. Но и принять это предложение с лёгким сердцем он тоже не мог: пусть такая смерть была бы куда милосерднее и безопаснее нынешней жизни, он всё равно хотел жить. Он не желал сиюминутного облегчения.

Разумеется, Сиспаниан сама поняла его безмолвный ответ. Понимавший то же самое Франц больше не проронил ни слова и просто продолжил идти дальше.

Чтобы поужинать.

Капли дождя на лепестках всё ещё оставались прозрачными.

Удерживая в себе густой алый цвет розы, в миг падения капля вбирала зелень стебля, а коснувшись земли, окрашивалась коричневым оттенком мокрой почвы. В конце концов она на мгновение вспыхнула в свете магического фонаря, озарявшего сад, скатилась вниз и исчезла.

Прозрачны ли капли дождя на самом деле и просто полностью отражают всё вокруг, или же они кажутся прозрачными оттого, что уже вместили в себя все краски мира?

Пусто ли внутри, потому что там ничего нет, или пусто оттого, что всего слишком много? Тёмно-синие глаза, которым было нелегко это различить, на мгновение задержались на тёмно-красной капле, поразительно похожей на него самого.

— Я только слышал об этом месте, но здесь и вправду очень красиво.

Так Румейн начал разговор с Рэнделлом.

Сюда он направился сразу же, как только закончил ужинать. Он пришёл прямо во дворец Чермиль в длинном чёрном плаще, настолько неудобном, что впору было посочувствовать принцам в их парадных нарядах. А затем вывел Рэнделла из просторных, пустых покоев, решив немного прогуляться. Мог бы показать хотя бы намёк на недовольство или раздражение, но Рэнделл лишь молча пошёл следом.

— Удивительно, что ты сумел вырастить такой сад.

— Благодарю.

Рэнделл коротко ответил на похвалу идеально ухоженному розарию.

Он не сказал, что похвала чрезмерна, не сказал, что её недостаточно, и не разделил восторга отца. На комплимент Румейна он ответил, полностью отстранив собственные мысли и ограничившись сухим «благодарю».

— Вот как.

Румейн никогда в жизни не задумывался мудро о том, как отцу следует обращаться с детьми, и всю свою жизнь совершал одни ошибки.

Единственное, что он усвоил, — что виноват он сам, но даже Алан не научил его, какие разговоры следует вести неразговорчивому отцу с ещё более неразговорчивым сыном.

— Здесь растут только красные розы.

Потому он просто говорил всё, что приходило в голову, и задавал первые попавшиеся вопросы. Спрашивал, не задумываясь, словно очутился в этом саду впервые. На самом деле было так много вещей, которые он хотел узнать, но с губ срывались лишь бесполезные пустяки: можно ли вырастить розы другого цвета, когда они распускаются и когда опадают, и как правильно обрезать ветви.

— Я стараюсь быть осторожным, чтобы не пораниться о шипы.

Услышав эти слова, Рэнделл на миг замер. Вспомнились фиалковые глаза чужеземца, с которым он однажды столкнулся здесь же.

Как и сказал наследный принц, в конце концов он укололся о шипы. И потому не сводил глаз с этой розы. Боль показалась ему внезапно непривычной, и он решил оставить при себе эту усыпанную шипами розу, вместо того чтобы выбросить её.

Так о чём же тогда тревожился тот чужеземец?

О руке, которая поранится, или о розе, которая причинит боль?

— Мне любопытно, почему ты выращиваешь розы. И почему они тебе нравятся.

Румейн, упрямый и непонятливый, как бык, и понятия не имевший, о чём именно думает Рэнделл при этих словах, задал очередной вопрос. Хотя при следующей встрече у него не осталось бы ни единой темы для беседы, он просто выложил и спросил всё сразу.

Рэнделл, на миг отогнавший мысли о Калиане, всплывшем в памяти следом за наследным принцем Секреции, тихо ответил:

— Я не помню.

Это был отнюдь не пустяковый ответ на пустяковый вопрос. Оттого Румейн замолчал, не находя, что сказать.

Он знал, что сам виноват в том, что сын забыл, почему что-то любил и ради чего жил. И вновь осознал, что Рэнделлу сейчас всего восемнадцать, а в любой другой день прежде он был ещё моложе.

— Да. Если вдруг вспомнишь, расскажи мне в любое время.

Рэнделл, безмолвно глядевший на Румейна, разжал губы:

— Ваше Величество.

Слова полились раньше, чем Рэнделл осознал, что впервые за долгое время сам заговорил с Румейном:

— Уже слишком поздно поворачивать время вспять.

Возвращать воспоминания.

Восстанавливать эти отношения.

Всё остальное тоже было уже слишком поздно возвращать назад.

Он пришёл вовсе не за тем, чтобы вернуть прошлое, а чтобы выстроить всё с чистого листа, но Румейн не умел выражать свои истинные чувства. Для Румейна это могло быть созданием связи, которой прежде не существовало, но Рэнделл знал: это отношения, которые он уже бесчисленное множество раз пытался выстроить в одиночку и которые всякий раз рушились.

— Понимаю. Наверное, и впрямь лучше не пытаться вернуть то, что ушло.

Это не означало, что он собирается отступить и опустить руки. Это значило лишь то, что он не станет силой навязывать себя Рэнделлу. Никто не подсказывал ему, что это лучший путь, но он знал сам. Как бы там ни было, он оставался отцом.

Он по-прежнему не мог вымолвить извинений, но в прошлый раз они хотя бы посмотрели друг другу в глаза, а сегодня — пусть и совсем немного — прошли рядом. Он понимал: требовать большего прямо сейчас пойдёт во вред Рэнделлу.

Поэтому он тихо отступил на шаг.

«На сегодня хватит. Пройдёмся вместе лишь досюда, а за остальным я приду в другой раз». С этой мыслью он отступил. А затем огляделся вокруг и произнёс:

— Теперь, когда дождь утих, поднялся ветер.

Как и сказал Румейн, они не заметили, как задул ветер. Полы длинного плаща короля затрепетали.

Край ткани, подхваченный порывом ветра, зацепился за шип розы.

Румейн, настоящий бык, этого даже не заметил.

— Пожалуй, мне уже пора идти.

Сказав это, он развернулся и шагнул вперёд. К тому моменту, как Рэнделл заметил случившееся, было уже поздно, а сам Румейн спохватился ещё позже.

Хрусть!

Когда дождь утих, поднялся ветер. Ветер запутался в плаще. У роз были шипы. А Румейн был как бык.

И вот несколько роз, беспорядочно надломленных, уже валялись на земле.

Синие глаза Рэнделла опустились на упавшие цветы.

А затем…

Он посмотрел на этого быка Румейна.

Долго смотрел на него, не говоря ни слова. Смотрел, даже не пытаясь скрыть откровенно гневного взгляда.

— … Прошу прощения, Ваше Величество. Могу ли я вернуться первым?

Румейн, всё ещё явно не до конца понимавший, что именно произошло, взглянул на Рэнделла и кивнул.

Рэнделл учтиво поклонился и поспешно удалился во дворец Чермиль.

— Ах…

Что-то в Рэнделле изменилось, но Румейн, понятия не имевший, что именно сдвинулось с места, приоткрыл рот с таким видом, словно точно знал, в чём провинился, и издал какой-то невнятный звук.

Алые лепестки роз закружились на ветру.

Калиан, на миг поднявшийся с места и выглянувший в окно, рассмеялся.

Неожиданно для всех кошка, целыми днями валявшаяся в комнате Франца со всем видом: «Я кошка принца Калиана, но принц Франц мне милее», — сейчас спокойно сидела на руках у Калиана.

Франц, сидевший напротив за длинным столом и тихо прикрывший глаза, покосился на брата.

— Нет, ничего. Просто увидел, как кое-что зацепилось за спину одного быка.

Пойми Франц смысл этих слов, Калиан удивился бы сегодня ещё раз, но, к счастью, Франц лишь непонимающе нахмурился.

С всё той же улыбкой Калиан вернулся на своё место.

— Из-за ваших неосторожных шагов брат Рэнделл рассердился. Быть может, в следующий раз вы встретитесь в лучшем расположении духа. Похоже, ветер распахнул дверь, которую вам ни за что не открыть собственными руками.

«Румейн что-то натворил, Рэнделл разозлился, и, должно быть, в следующий раз их беседа сложится удачнее» — примерно так истолковал эти слова Франц и не стал вдаваться в подробности. Вместо этого он положил себе несколько слоёв тонко нарезанной жареной говядины и полил её капелькой малинового соуса, стараясь не обращать внимания на лёгкий аромат болгарского перца, исходивший от мяса.

С этого и начался по-настоящему изысканный совместный ужин двух братьев.

Тот же белый хлеб, что и всегда, запечённая спаржа под лёгким сыром, тушённая в томатном соусе курица, салат без лука и прочие блюда. Калиан, съевший вчетверо больше Франца, закончил трапезу лишь немногим позже брата.

Францу оставалось только дивиться тому, как можно с таким аппетитом уплетать еду, когда у тебя так муторно на душе.

— В конечном счёте ничего нового не выяснилось, а вопросов лишь прибавилось.

Посуду унесли, и на стол подали горячий чёрный чай.

Франц подвёл такой краткий итог, выслушав Калиана, который дождался, пока вся прислуга покинет покои, и в подробностях пересказал оба своих разговора с Сиспаниан — и во владениях Зигфридов, и во дворце Хейсия. В итоге ничего толком не прояснилось.

Калиан отпил глоток чёрного чая с тонким фруктовым ароматом и взглянул на Франца:

— Сиспаниан немногословна, так что особо не поговоришь. — Произнеся это, Калиан чуть улыбнулся и добавил: — Впрочем, людям ведь не обязательно всё проговаривать словами. Ах да, она ведь не человек.

Каменная стена, на которую смотрела Сиспаниан.

Вспомнилась каменная стена с последним высеченным барельефом.

— Когда я встретил её, она смотрела в одно определённое место, поэтому после её ухода я подошёл туда.

Король Секреции, держащий на руках мёртвого рыцаря.

На короткое мгновение облик короля изменился, а затем вернулся к прежнему: король поднялся на ноги и держал что-то в руках.

— Барельеф выглядит немного иначе. Словно он держит в руках что-то вот так.

С этими словами Калиан чуть развёл руки, показывая, будто держит нечто округлое — предмет размером примерно с то кольцо, что покоилось посреди зала Сиспаниан.

— Глядя на это, я подумал: в последней битве он ведь никак не мог повернуть время вспять. Так зачем же у него в последней битве была при себе Ось Времени? Вот какая мысль пришла мне в голову.

Сказав это, Калиан опустил взгляд, словно обдумывая что-то ещё, а спустя мгновение продолжил:

— Сиспаниан сказала, что я должен забрать Ось Времени. Поэтому сначала я думал, что это означает, будто я должен буду снова повернуть время вспять или уничтожить её, когда заполучу. Но, возможно, дело не совсем в этом.

Чёрный камень, на котором начертаны точно такие же письмена.

Вспомнился тот чёрный камень, который заставил остановившееся время розы вновь потечь, едва его коснулась сила Рэнделла.

Если этот камень сотворили люди, если его создали при помощи силы, подражающей чему-то иному… и если это самое «что-то» — Ось Времени…

— Я подумал: быть может, она способна противостоять той неестественной силе, которую используют «они».

Возможно, Ось Времени, которую предстоит собрать Калиану, заключает в себе и другую силу, способную стать его собственной.

С этими словами Калиан улыбнулся.