Солнце садилось, и на небе сгущались тёмные тучи.
Поужинав пораньше, поскольку вот-вот должен был пойти дождь, Калиан выделил Димирее и Арсену по карете.
Выйдя из Павильона Сенъю, Калиан встретился с Яном, чтобы вернуться во дворец Чермиль. Рерик же, узнав, что Франц отправился в Чермиль один, заметался в поисках принца, а побледневшие маги вместо того, чтобы разойтись по домам, собрались в баре, потягивая газированную воду и наперебой обсуждая, как бы возвести статую так, чтобы Калиан отчитывал их поменьше.
Тем временем Хина, держа в руках два розовых мороженых, пришла на тренировочную площадку.
Она так ещё и не встретилась толком с Кирие и не помирилась с ним с тех самых пор, как он рассердился на неё со словами: «Думаешь, это круто — умереть без сожалений?»
По правде говоря, и мириться-то особо было не о чем. Кирие просто то и дело поглядывал на Хину, не решаясь заговорить. Так что сам приход Хины уже словно означал примирение.
И потому впервые за долгое время Кирие погладил Хину по серебристым волосам и заговорил:
— Ты, должно быть, сильно расстроилась.
Она как раз закончила рассказывать о том, что произошло сегодня за ужином. Повар, неверно понявший слова Хины, даже не переспросил ни у Яна, ни у Рерика об этом нелепом заказе и приготовил целое меню сплошь из клубники.
На первый взгляд это могло показаться забавным, но Кирие было не до смеха.
Он сам когда-то поссорился с Хиной из-за черники и прекрасно помнил, как горько она тогда плакала. Хина просто не могла открыть рот и произнести ни звука, но Кирие отлично знал, сколько в её жизни случалось обидного и несправедливого.
— Все здесь какие-то странные.
Вместо того чтобы ответить, расстроилась она или нет, Хина перевела разговор на это.
— Что именно странно?
— Никто не злится. И ничего такого не говорит.
Разве не предложили они выучить язык жестов так, будто это само собой разумеется? Вместо того чтобы испытывать недовольство из-за неудобств, связанных с немотой, здесь просто отмахиваются и говорят, что ничего не поделаешь — просто способ общения другой.
— Потому что тобой дорожат, — сказал Кирие и откусил от клубничного мороженого, которое дала ему Хина.
То, что язык жестов выучил Франц, удивило Кирие, однако обучение этому языку магов «Валкана» было вполне ожидаемым. Даже без просьбы Калиана Алан сам вызвался организовать занятия. А не сделай этого Алан — то же самое предложил бы Арсен.
Более того, некоторые слуги в Чермиле начали учить язык жестов вовсе не по приказу Калиана. Кирие думал, что всё дело в искренней заботе о Хине. Даже если отбросить предвзятость брата к единственной родной душе, Хина была человеком, которого невозможно не оберегать.
— Мне здесь очень нравится. Правда, очень.
Хина улыбнулась, говоря это, — с тех пор как она оказалась здесь, её ни разу не назвали ни «немой», ни «убогой». При этих мыслях перед глазами невольно встал Франц: он не стал ругаться из-за странного ужина, а лишь улыбнулся и пропустил всё мимо ушей, хотя прекрасно понимал, что это произошло из-за Калиана и Хины, которая сама принесла ему клубничное мороженое.
— Со следующей недели я буду работать там. И буду очень стараться.
Работать в «Валкане».
Услышав это, Кирие слегка нахмурился — его тревожило, что сестре снова предстоит осваиваться на новом месте.
Люди в Чермиле все были хорошими, но он понятия не имел, что за публика собралась среди магов «Валкана». Разумеется, как брат, он не мог не беспокоиться о том, присмотрит ли за ней Арсен как следует.
— А ещё Вероника сказала, что пойдёт со мной. Обещала мне помогать. Так что не волнуйся.
Рассеянный Калиан забыл рассказать об этом Кирие, поэтому юноша удивлённо переспросил:
— Вероника?
Возможно, сказалось то, что она выросла в Риверне, где сословное неравенство ощущалось куда слабее, а может, повлияло воспитание Алана, но Вероника общалась с Хиной совершенно запросто, без всякого чинопочитания. К тому же за месяц обратной дороги после Розелиты они оказались единственными девушками-ровесницами во всём отряде, и за это время успели крепко сдружиться. Подумав об этом, Кирие немного успокоился и продолжил:
— Это хорошо. Но всё равно будь осторожна и не слишком там балуйся.
Хина кивнула, и её руки снова пришли в движение:
— Мне нравятся и она, и все маги. Мне нравится добрый принц, и хороший принц тоже нравится. Страшный принц поначалу немного пугал, но и он оказался неплохим. Мне будет хорошо и здесь, и в «Валкане». Так что не переживай понапрасну.
Закончив, Хина с довольным видом снова взяла отложенное мороженое.
Она не видела, каким стало лицо Кирие, когда он произвёл простейшее вычитание и исключил из числа троих принцев доброго Калиана и страшного Рэнделла.
— … Вот как, Хина.
Из-под пальцев Хины слетело слово «хороший».
Выслушав сестру, Кирие — всего лишь «добрый и надёжный» брат — молча кивнул.
Знай он об этом чуть раньше, не стал бы так легко убирать меч во время спарринга с Францем. Было одновременно и к счастью, и досадно, что в ближайшее время ему не доведётся снова скрестить клинки с этим негодяем.
— Точно. Хороший принц тоже любит клубнику. И я люблю.
Рука Кирие, невозмутимо подносившая ко рту клубничное мороженое, замерла. Затем он снова отложил его в сторону.
Мгновение, когда клубника навсегда исчезла из списка любимых фруктов Кирие, наступило так внезапно.
Мя-я-у-ку!
Вернувшись во дворец Чермиль, Калиан тихо вышел на террасу и опустился в кресло.
«Я кот принца Калиана, которому больше нравится принц Франц.»
Кот тут же подошёл и взобрался к нему на колени, а затем ткнулся головой в ладонь, словно внимание хозяина полагалось ему по праву.
Калиан почесал его за ушами и под подбородком. Кот в ответ продемонстрировал розовые, как клубничное мороженое, подушечки лап и попытался поймать палец принца. Глядя на этого беззаботного зверька, у которого, казалось, не было ни единой тревоги на свете, Калиан тихо рассмеялся.
— Неужели кошки настолько любят людей?
Кошки, которых знал Калиан, всегда были настороже, с выпущенными когтями. Разве не считались они гордыми охотниками, которые ни за что и никому полностью не доверятся?
Но этот зверь был совсем другим.
Он постоянно спал, ел и играл рядом с кем-нибудь. Вёл себя так, словно без общества человека ему и жизни нет.
Тук-тук.
Раздались два негромких стука.
— Войдите.
Калиан дал разрешение, даже не проверяя, кто стоит за дверью. Этот звук — не слишком тихий и не чересчур громкий — несомненно, принадлежал Яну.
Вскоре дверь тихо скрипнула, открываясь и закрываясь, и на террасу вышел Ян. Воздух наполнился освежающим ароматом мяты.
Ян поставил на столик две чашки холодного чая и сел рядом с Калианом. Хотя он и не спрашивал позволения, Калиан, как и всегда, ничего не сказал.
— Прошу прощения, Ваше Высочество. Сегодня произошла ошибка из-за того, что слова передали неверно.
Ян говорил, не упоминая имени Хины.
Калиан повернул голову, посмотрел на Яна, затем на поставленные чашки и снова чуть усмехнулся — точно так же, как недавно над проделкой кота.
В чашках была газированная вода с куда большим, чем обычно, количеством листьев мяты и корицы. Явно приготовленная на случай, если у принца возникнут проблемы с пищеварением.
— Вам, должно быть, было неприятно это есть. Я не знал, что вы не любите клубнику… поэтому хотел извиниться.
Вспомнился день, когда Ян подал ему чай с сушёной клубникой и мятой. Тогда Калиану удалось скрыть неловкость, но на сей раз его нежелание, видимо, стало слишком заметным.
«Вернее было бы сказать, что я просто к ней не привык.»
Истинный вкус прежнего Калиана он узнал только сегодня за ужином — ухватился за кончик внезапно всплывшего воспоминания и вытянул его наружу. До этого момента он полагал, что прежний Калиан тоже любил клубнику. Во времена, когда он был Берном, это лакомство не вызывало у него особого восторга, и при виде обилия клубничных блюд на лице невольно проступила натянутая улыбка — а Ян, похоже, это заметил.
— Было вкусно. Тут не за что извиняться. Не то чтобы я её так уж не любил.
Отвечая так, Калиан почувствовал в том, как Ян приносит извинения, нечто непривычное, и перевёл на него внимательный взгляд.
Внешне всё выглядело как обычное раскаяние слуги, не сумевшего угодить вкусам господина. Однако человек, усевшийся рядом без спроса, не мог быть просто прислугой. Значит, сейчас перед ним извинялся не только Ян-слуга, но и Сироян — хранитель, который наблюдал за Калианом долгие годы.
— Ты только за этим пришёл? Сейчас ведь время ужина.
Калиан редко садился за стол вместе с Яном. Поэтому обычно после того, как принц заканчивал трапезу, слуги и горничные собирались поужинать отдельно. В любой другой день Ян уже ел бы сейчас, но сегодня он пришёл к Калиану.
— Просто я о многом задумался. Принц Франц ранее кое-что сказал…
Начав так, Ян на некоторое время умолк. Калиан спокойно сидел, глядя на постепенно темнеющее небо.
— Я вдруг подумал, что, возможно, знаю о вас далеко не всё, Ваше Высочество. Может быть, в этот раз я смотрю не прямо… или просто не замечаю перемен в вас.
То, что все вокруг называли его похожим на цветок, давно уже не было ни для кого секретом.
Калиан не стал ни спрашивать об этом, ни уточнять, сколько же Ян размышлял из-за какой-то клубники. Он просто молча ждал, пока Ян продолжит.
— И ещё принц сказал, что вы отпустили всё, что держали в руках. Я даже не понял, что он имел в виду.
Калиан на мгновение нахмурился из-за недосказанных слов, звучавших так, словно старший брат переживает за своего непутёвого младшего брата. Он было задумался, что же такого наговорил ребёнку его заклятый старший братец, но, вспомнив, что Франц на самом деле младше него, вновь нахмурился.
Как бы то ни было, Ян считал, что знает о Калиане всё, и теперь растерялся, заметив мелкие нестыковки. Что именно значило «смотреть не прямо», Калиан не понял, но общий смысл уловил. А Франц, подметивший это, похоже, бросил Яну пару слов.
Разобравшись в ситуации, Калиан заговорил:
— Я-то думал, что моя кошка любит старшего брата больше, но, похоже, это не так.
И тут же добавил нечто совершенно неожиданное:
— Возможно, она так упорно карабкалась ко мне лишь потому, что кошки нравятся старшему брату. На миг мне пришла в голову такая мысль.
И мята, и корица обладали резким ароматом.
Добавь их в меру — вышло бы отличное сочетание, но из-за тревоги Яна за самочувствие Калиана вкус напитка оказался хуже некуда.
Проглотив эту смесь, горчившую сильнее всякой клубники, Калиан произнёс:
— Я даже не знал, что на самом деле за зверь моя собственная кошка, так откуда же тебе знать обо мне всё? Вполне естественно, что не знаешь.
Если бы Ян узнал тайну и опечалился, Калиан разделил бы с ним эту печаль и утешал бы его сколько угодно. И даже если бы Ян вдруг возненавидел нынешнего Калиана, тот был уверен, что всё равно сумеет удержать его и оставить рядом.
— Что бы ты обо мне ни узнал и как бы я ни изменился, мы всегда будем вместе.
В тот день, когда он впервые открыл здесь глаза, именно Ян разглаживал складки на его одежде руками, испещрёнными следами от ногтей.
Калиан знал: как бы ни пренебрегали им как принцем, для Яна он значил всё. На шаг позади Калиана. Или прямо рядом с ним. Это место всегда принадлежало Яну.
И потому Калиан ни разу не испытывал ни тревоги, ни сомнений на счёт Яна.
— Неважно, отпустил ли я всё, за что держался. Это не имеет значения. Тебе не нужно корить себя за то, что ты чего-то не знаешь. И не обязательно смотреть на меня прямо. Можешь видеть лишь то, что сам хочешь видеть. Мой слонёнок всегда был таким. Всё хорошо.
С неба одна за другой начали падать капли дождя.
Дождь пах терпкой сыростью.
Перед мысленным взором пронеслось тёплое воспоминание давнего дня.
Резкий, чуть травянистый аромат мяты и корицы на удивление хорошо дополнял друг друга. Нравилось ли это прежнему Калиану — неважно.
Полюбить можно и с этого момента.
— Ян. Поспорим со мной? Стану ли я выше тебя или нет. — Калиан улыбнулся. — Ставлю золотую монету.
Побочная история: Привет
Когда то, что считалось само собой разумеющимся, перестаёт быть естественным, люди обычно злятся, плачут, смеются… или сбегают.
И мальчик сбежал. Потому что он был всего лишь человеком.
— Зачем мне это учить?
Когда он спросил об этом, мать улыбнулась таким выражением лица, которое он потом так и не смог вспомнить. Поэтому мальчик больше никогда не задавал этого вопроса.
Спустя некоторое время он научился говорить кончиками пальцев. Когда он освоил весь язык жестов, мать взяла его за руку и повела куда-то вглубь особняка. Ладонь матери была такой горячей и дрожала так сильно, что мальчик ещё долго не мог этого забыть.
Самая дальняя комната справа на втором этаже особняка.
Никто никогда не запрещал ему туда заходить, но отчего-то ему всегда было страшно даже приближаться к ней. Плотно запертая дверь отворилась с таким тяжёлым скрипом, словно и дерево способно ржаветь. Мальчик вошёл внутрь вслед за матерью.
И там он наконец встретил того, кто повернул к нему бледное лицо и улыбнулся.
Увидев это лицо, мальчик сам не заметил, как выпустил руку матери. И сложил пальцами слова, которые усердно репетировал до самого утра.
— Привет.
Неловким движением рук сказал мальчик. Это было его первое приветствие старшему брату.
— Я Сироян. Приятно познакомиться.
Слова вышли глуповатыми, но старший брат не стал его упрекать. Сидя на кровати, он со счастливым лицом широко раскрыл объятия. Это было понятно даже без языка жестов. И всё же мальчик осторожно взглянул вверх, безмолвно спрашивая мать: «Можно?», — и та тихо улыбнулась и кивнула. Мальчик просиял, быстро подбежал к кровати и забрался на неё.
Он обнял мальчика с такими же светлыми волосами и серо-голубыми глазами, удивительно похожего на него самого, только чуть повыше ростом. Прикосновение было непривычным — костлявым и холодным, точно сухая древесная ветвь, — но всё равно приятным.
— Привет, брат.
Брат не мог его услышать, но он всё равно позвал. Потому что очень хотел увидеть его.
Мальчик произнёс те короткие слова, которые мечтал сказать старшему брату при первой встрече.
«Привет, брат. Я Сироян.»
Воздух в той комнате всегда казался густым.
Настолько тяжёлым, что приходилось следить за каждым вдохом и выдохом.
И всё же мальчик считал, что всё в порядке.
Считал, что всё хорошо, потому что там был старший брат, который всегда улыбался.
Брат страдал неизвестной болезнью, причину которой никто не мог определить.
Поэтому их младшая сестра не могла часто заходить в эту комнату — взрослые боялись, что болезнь старшего брата может передаться ей. Было решено, что они пойдут туда вместе, когда сестра дорастёт до возраста мальчика.
— Сегодня стрекотала цикада.
— Цикада?
— Да, цикада. Удивительно, как они поют. Однажды вдруг: дзи-и, дзи-и. Никто даже не замечает, когда они начинают. Просто внезапно: дзи-и, дзи-и. Вот так стрекочут.
Старший брат почти никогда не выходил из особняка. Не то чтобы он не мог ходить — просто на улице ему становилось хуже: начинался кашель и поднимался жар. Поэтому мальчик каждый день старался выходить из дома вместо брата. Бродил повсюду, пытаясь каждый день увидеть что-нибудь новое.
А потом каждый день приходил в самую дальнюю комнату справа на втором этаже и рассказывал обо всём брату.
— Летом такая чёрная и некрасивая букашка вдруг начинает очень громко кричать. Дзи-и, дзи-и.
— Она чёрная и некрасивая?
— Ага. У неё есть крылья, и она вся чёрная. И звук издаёт животом.
— Что это ещё такое? На чудовище похоже.
— Нет. Она некрасивая, но на чудовище совсем не похожа.
Чёрная, уродливая, с крыльями, да ещё и кричит «дзи-и, дзи-и». К тому же, если кто-то издаёт звуки животом, любой подумает, что это чудовище. Об этом мальчик как-то не подумал.
Значит, завтра стоит попробовать поймать цикаду, решил он.
— Если хочешь посмотреть, я завтра её поймаю.
Удивится ли брат, увидев цикаду?
Станет ли ему весело?
Захочется ли ему хоть раз выйти наружу?
Помогут ли ему такие мысли?
Или же…
— Не хочу её видеть. По-моему, она похожа на чудовище. Лучше просто поиграй на скрипке.
Так ответил старший брат.
Вместо того чтобы доказывать, что цикады вовсе не чудовища, мальчик лишь показал, что понял. И принялся усердно играть на скрипке, которую его старший брат не мог даже слышать.
Ведь не было нужды смотреть на то, чего видеть не хочется.
Старший брат и без того был человеком, лишённым возможности свободно наслаждаться тем, что хотел бы видеть и слышать.
Мальчик навещал старшего брата так каждый день.
И каждый день старший брат понемногу разрушался.
По чуть-чуть, словно скрипичная струна, перетирающаяся день за днём, словно волос в смычке, рвущийся по одной нити. Но он неуклонно ломался.
Мальчик этого не знал.
Старший брат ненавидел себя, когда сравнивал своё немощное тело со здоровым младшим братом. И это чувство снова обращалось в болезнь. Мальчик понял это слишком поздно.
Лишь потом он осознал, что порой чувство утраты, разрастающееся до зависти, само становится недугом. Узнал, когда ничего уже нельзя было исправить.
Как последний дурак.
«Состояние с каждым днём всё хуже. Разве не говорили, что сын лорда Манасила хорош в лекарском деле? Думаю, стоит ещё раз обратиться к лорду Манасилу…»
«Говорят, у него случилось какое-то горе, я не могу его задерживать.»
«Но, глава рода…»
«Разве можно преграждать человеку путь лишь потому, что мой сын болен?»
Что означает «состояние ухудшается»? Что значит «хорош в лекарском деле»? От чего именно собрался отступиться его отец? Мальчик тогда ничего не понимал.
Так прошло ещё немного времени.
— Брат.
Как и всегда, мальчик зашёл в самую дальнюю комнату справа на втором этаже.
— Брат. Я привёл Рею…
Младшая сестра уже хорошо освоила язык жестов. Мать сказала, что старший брат не заразит её никакой болезнью. Им наконец разрешили прийти вместе.
Они впервые собрались втроём.
Поэтому сестра украсила волосы красивым цветком и надела просторное платье, которое редко носила.
— Уходите.
Старший брат показал это одним резким движением.
Пожалев сестру, которая так старательно нарядилась, мальчик заговорил жестами снова:
— Брат. Ты очень устал? Хотя бы на минутку, для Реи…
На лице старшего брата появилось выражение, какого мальчик никогда раньше не видел. Нельзя было понять, смеётся он или плачет. Это было страшное лицо.
— Я выгляжу уставшим?
Мальчик не смог ответить.
Он лишь крепче сжал руку сестры и смотрел на то, что говорили руки брата.
— Посмотрите на меня. Не отводите взгляд, смотрите на меня как следует.
Мальчик прикрыл сестре глаза.
Ему показалось, что так будет правильно.
— Не отворачивайтесь от того, что я умираю.
Хотя он толком не понимал смысла этих слов, сам он не смел закрыть глаза и лишь крепче зажмурил ладонью глаза сестры.
— Вот так. Раз уж смотрите, теперь знайте наверняка. И ты тоже.
Он просто смотрел на движения рук брата.
Не мог ничего сказать — только смотрел.
И плакал.
— В чём дело? Разве вы не будете рады, если я умру?
Нужно было сказать, что нет, это не так.
Как последний дурак.
А однажды мальчику приснился кошмар.
Ему снилось, будто он в одиночестве блуждает по лесу, где ничего не видно.
Повсюду гудели скрипки и стрекотали цикады. В том лесу нельзя было понять, куда идти — вперёд или назад, — и всё вокруг наполнял оглушительный шум.
— Юный господин! Юный господин!
Из-за этого сна он долго не мог открыть глаза.
Над ним склонился рыцарь Юран.
Увидев, что мальчик очнулся, Юран без лишних слов подхватил его на руки, завернул в небольшое одеяло и выбежал из комнаты.
— Что случилось? — спросил мальчик, и Юран ответил лишь мгновение спустя:
— Случился небольшой пожар. Не стоит беспокоиться.
— Тогда зачем мы выходим наружу?
Юран не ответил.
Он закутал голову мальчика в одеяло и крепко прижал к себе. Одной рукой он держал ребёнка, а другой зажимал ему оба уха.
Мальчик задыхался под тканью, но Юран его не отпускал.
Поняв, что жить ему осталось недолго, старший брат поджёг свою комнату, чтобы стереть все следы своего существования. Крики брата, не умевшего говорить… Лишь много позже мальчик осознал, что Юран не хотел, чтобы он услышал этот ужасный, полный муки звук.
Как последний дурак.
Снова минуло несколько безмолвных дней.
А затем:
— Ян.
Не удивляйся.
Не печалься слишком сильно.
Так звучали дальнейшие слова отца.
Точно так же, как стрекот цикад, который внезапно слышишь, открыв утром глаза.
— Твой брат. Вчера…
Словно песня цикады, ворвавшаяся без всякого предупреждения и возвестившая о приходе лета.
Цикада звенела.
«Дзи-и, дзи-и», — словно не желая отпускать уходящее лето.
Мальчик тоже плакал.
Плакал каждый день в комнате в правом конце второго этажа, где всё выгорело дотла и не осталось ничего, а теперь исчез и сам её хозяин. Он плакал каждый день, повторяя про себя слова, которые так и не сумел тогда сказать.
Прошло лето, наступила осень, пришла зима.
Пришла и ушла весна.
Пока снова не зазвенело «дзи-и, дзи-и».
В конце концов отец силой увёз мальчика из дома. Тот упирался и не хотел выходить, поэтому отец взял его на руки и буквально вынес из замка и из пределов герцогства.
Он показывал ему звёзды, показывал небо, показывал реку.
Раз старший брат не мог всего этого увидеть, отец насильно вкладывал весь этот мир в глаза упрямца, отказывавшегося смотреть.
И вот, спустя какое-то время…
Точно так же, как в тот день, когда мать вела его за руку в крайнюю комнату справа на втором этаже, мальчик с отцом ступили в огромное, прекрасное, но до жути безлюдное и мрачное место.
И в этом унылом месте он увидел ребёнка, который должен был сиять ярче всех на свете, но не сиял.
Да.
Точно сухая древесная ветвь.
— Кто этот ребёнок? — спросил он.
Прошёл ровно год.
Впервые за целый год мальчик увидел что-то и задал вопрос.
— Это третий принц нашей страны.
Вместо того чтобы обрадоваться вопросу сына, отец быстро ответил.
Но мальчик его уже не слушал.
Он зашагал к тому ребёнку, словно заворожённый.
— … Привет.
Вот так.
Он поздоровался.