Оставшиеся полчаши вина всё ещё источали дурманящий аромат. Му Чжаожань выплеснула вино в горшок с растением в углу, прижала тыльную сторону ладони к щеке и пробормотала:

— Я выпила всего полчаши. Наверное, ничего не случится?

Она столько раз пила это вино, что успела немного к нему привыкнуть. Поначалу хватало и глотка, чтобы мысли спеклись в бесформенную кашу. Проснувшись на следующий день, она ничего не помнила — лишь смутные образы, от которых её бросало в краску и мутило.

Постепенно ей стала требоваться целая чаша, потом две, три… Возбуждающее вино действовало всё слабее, и в памяти оставалось всё больше. Но она не хотела ни помнить, ни признавать.

Ей хотелось верить, что лишь из-за вина она так безоглядно позволяла Яньло делать с ней всё, что ему вздумается.

А вовсе не потому, что и вправду отдалась во власть пробуждённой им страсти — настолько, что даже после перерождения продолжала упиваться ею во сне.

— Му Чжаожань, не будь такой тряпкой! — Она обхватила лицо ладонями и несколько раз крепко похлопала себя по щекам. Взбодрившись, поправила распахнувшийся ворот, встала и направилась к двери, чтобы выглянуть наружу.

Она не собиралась дожидаться его здесь и снова проводить с ним ночь. Пусть даже во сне.

Но Яньло явился куда раньше, чем она ожидала. Стоило Му Чжаожань открыть дверь, как она уткнулась лбом в твёрдую грудь.

Сегодня на нём было тёмно-синее, под стать ночному небу, верхнее одеяние с золотым набивным узором по краям рукавов. Ворот аккуратно запахнут, пояс туго затянут; лицо, как и прежде, скрывала тонкая серебряная маска. Почти ни одного открытого участка кожи — а значит, не видны и многочисленные рубцы от ударов молний.

Лишь один шрам выглядывал из-за ворота, дотягиваясь до кадыка, словно кончик сухой ветки.

В таком строгом наряде он выглядел не как мужчина, пришедший разделить с ней постель, а как господин Верховный наставник, собравшийся на совет при дворе.

Но сегодня было полнолуние, и единственное служебное дело, которое ему предстояло, — переспать с ней.

Он ведь только что выкупался: Му Чжаожань заметила его мокрые волосы, небрежно собранные на затылке лентой. Длинные концы прядей извивались на плече, оставляя на ткани заметное влажное пятно.

Подняв глаза, она увидела рубец у него на горле. Возможно, оттого, что теперь её мучила вина, эти шрамы уже не отталкивали её так, как прежде. Напротив, сердце слегка сжалось от жалости.

Но даже чувство вины не заставит её вновь связать с ним свою судьбу. Он — заклятый враг Дворца Небесного Пути, а она не желает повторять ошибки прошлой жизни. Их дороги не сойдутся.

С досадой упершись ладонями ему в грудь, Му Чжаожань оттолкнула его:

— Я уже решила забыть тебя и начать всё заново! Можешь больше не являться в мои сны и не цепляться ко мне?!

Хотя эти слова были обращены к Яньло, куда сильнее Му Чжаожань злилась на себя. Себе и напоминала: в конце концов, это ведь её сон.

Она же решила: пусть долги прошлой жизни так и останутся долгами. Не вспоминать его, больше не иметь с ним ничего общего. Почему же он снова и снова ей снится?

«Му Чжаожань, пора проснуться. Хватит грезить!»

Она толкнула его ещё несколько раз, но он даже не покачнулся. Яньло перехватил её запястье, крепко стиснул, а другой рукой обхватил подбородок и склонился к ней. В глазах под маской полыхала сдерживаемая ярость.

— Не могу, — процедил он сквозь зубы и подался вперёд, вынуждая её шаг за шагом пятиться обратно в покои.

Дверь за его спиной с грохотом захлопнулась.

Из-под маски донёсся глухой смешок — похоже, она разозлила его до предела.

— Му Чжаожань, за кого ты меня принимаешь? Поманишь — приду, махнёшь рукой — исчезну? Раньше твой язычок так ловко плёл сладкие речи. А теперь я тебе больше не нужен, и ты жалеешь для меня даже пары добрых слов?

Ей казалось, будто она снова очутилась в прошлой жизни, где к ней привязался злой дух: не вырваться, не стряхнуть его с себя. Даже во сне от него не избавиться.

За окном незаметно сгустилась тьма. Из-за карнизов покатились раскаты грома; молнии раздирали ночь, вспыхивая за окном зловещими дугами. Отступать Му Чжаожань было некуда. Он прижал её к столу, нависнув над ней и замкнув в кольце своих рук.

Яньло наклонился, прижался к её губам холодной серебряной маской и принялся медленно тереться о них.

От жёсткого рельефного узора нежным губам стало больно. Му Чжаожань невольно заговорила ласково, стараясь ему угодить:

— Не через маску. Я хочу тебя поцеловать. Дай мне поцеловать тебя…

Она не успела договорить, как его влажное горячее дыхание коснулось её лица. Он замер совсем близко, над самым кончиком её носа, и смотрел на неё светло-серыми глазами из-под опущенных ресниц.

Ждал, когда она исполнит обещанное.

Даже если эти слова шли не от сердца.

Му Чжаожань знала, что делать. За десять лет прошлой жизни она так привыкла угождать ему, что тело всё помнило само.

Она подняла руки, обхватила его лицо у висков и потянулась навстречу. Мягкие губы короткими поцелуями прошлись вдоль резко очерченной челюсти, затем прижались к его рту. Кончиком языка она лизнула старый рваный шрам на его губе.

Дыхание Яньло потяжелело. Он грубо смял её губы, втянул в рот кончик языка и прикусил. Лишь когда она глухо застонала от боли, он отпустил её бедный язык, провёл своим по губам, раздвинул зубы и проник в рот.

Придавленная к столу его тяжёлым телом, Му Чжаожань задыхалась от поцелуя. Руки бессильно цеплялись за плечи; пальцы зарылись во влажные волосы и ослабили удерживавшую их ленту.

Мокрая прядь соскользнула с его виска и легла ей на уголок глаза.

Му Чжаожань смотрела на него затуманенным взглядом. Совсем близко, под маской, светлые глаза постепенно темнели от желания, и ей казалось, что они затягивают в себя её сознание. Она ведь выпила всего полчаши, а мысли уже снова путались.

Влажные горячие поцелуи переместились с губ на подбородок, шею, ключицы. Упавшая прядь соскользнула с уголка глаза, и холодные кончики волос заскользили по коже. Он распахнул ей ворот; грудь обдало прохладой.

Му Чжаожань вдруг вспомнила о Печати греховного лотоса над сердцем. Взгляд прояснился, она потянулась прикрыть её рукой.

Но едва запястье шевельнулось, Яньло перехватил его и прижал к столу.

Му Чжаожань напряжённо следила за его опущенными ресницами. Взгляд скользил по её коже почти осязаемо, поднимая мелкие мурашки, и наконец остановился на груди.

Но не из-за Печати греховного лотоса.

В отражении его глаз Му Чжаожань не увидела и следа кармического лотоса. Она украдкой перевела дух и лишь теперь сообразила: Система выжгла греховную печать на её душе, а значит, другим её, вероятно, не видно.

К тому же это всего лишь сон. Тот, кто сейчас нависает над ней, — лишь смутная тень воспоминания в её сознании. Даже если он что-то увидит, какая разница?

Му Чжаожань расслабилась и вгляделась в его глаза внимательнее. Теперь она различила в них иное отражение — то, на что он смотрел на самом деле.

Кадык Яньло дрогнул: он сглотнул. У неё перехватило дыхание, щёки запылали, сердце бешено заколотилось. То ли от предвкушения, то ли от стыда она слабо шевельнула зажатым запястьем и невольно позвала:

— Яньло…

Едва имя сорвалось с языка, он склонился и поцеловал её ниже. Остальные слова застряли в горле. Приоткрыв рот, Му Чжаожань невидяще уставилась вверх; в уголках глаз выступили слёзы.

И тут же малодушно подумала: «В конце концов, это только сон. Что дурного, если мне будет хорошо в собственном сне?»

Му Чжаожань всегда любила сладость, а горечи не выносила. Яньло, очевидно, прекрасно это знал — и знал, как быстро доставить ей удовольствие. Холодные пряди медленно сползли вниз, извиваясь на животе. Между чёрными волосами и белой кожей вскоре проступила яркая краснота.

«Какие холодные у него волосы… и какой горячий язык…»

За окном гремел гром и сверкали молнии, но полная луна по-прежнему висела в небе, застыв в уголке оконной решётки. Она долго не сдвигалась с места. Эта ночь была особенно долгой.

Му Чжаожань лежала на постели с затуманенными глазами. В голове тоже словно вспыхивали молнии; казалось, она всё парит над облаками и никак не может опуститься на землю. Сквозь дурман до неё долетали собственные прерывистые всхлипы.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем у самого уха прозвучал тихий голос:

— Тебе пора просыпаться.

Окно с грохотом распахнулось. Ворвавшийся холодный ветер взметнул пологи по всей комнате, развеял густой запах близости и дохнул Му Чжаожань в лицо.

Её затуманенный взгляд немного прояснился. Всё вокруг начало расплываться; рука, сжимавшая талию, вдруг исчезла. За спиной, где только что обнимали её, стало пусто. И отчего-то эта пустота отозвалась чувством утраты.

Холод проник в каналы. Му Чжаожань резко открыла глаза и увидела клубящийся белый туман. Взгляд постепенно обрёл осмысленность; она окончательно проснулась.

Купель омовения костного мозга.

Да, купель. Она всё ещё в Купели омовения костного мозга.

Она умудрилась здесь заснуть! И увидеть сон. Такой сон!

Му Чжаожань со стыдом закрыла лицо ладонями. Всё ещё не придя в себя, подняла голову — и встретилась взглядом с Ю Гусюэ, сидевшим на помосте посреди зала. Его чёрные глаза были ясны и холодны.

В тот миг её пронзило неприятное чувство, будто за ней подглядывали. Словно её поймали на дурном поступке. Испуг и смятение, мучительное ощущение собственной вины были так сильны, что стыд обернулся злостью на него: зачем он вообще на неё смотрит?

Она сердито отвела глаза. Хотя вода в купели была ледяной, всё её тело словно охватило пламенем.

От её смятения белый туман над водой вдруг забурлил. Духовный поток в каналах начал обращаться вспять, грозя разорвать их и вырваться через духовное отверстие.

Му Чжаожань согнулась от боли, но чей-то голос заставил её вновь поднять голову.

— Му Чжаожань, смотри на меня, — произнёс Ю Гусюэ.

Она невольно вскинула глаза. С его пальцев сорвалась нить ци меча и усмирила бушующий над купелями белый туман. Одновременно до её слуха донёсся прохладный голос:

— Вековечен холод, безмятежно всё сущее. Сердце покойно, дыхание тихо. Созерцай себя, храни единство духа…

Заклятие умиротворения сердца.

Под его ледяным взглядом бурные чувства Му Чжаожань словно понемногу застывали. Она постепенно успокоилась, закрыла глаза и принялась мысленно повторять за ним слова заклятия.

Боль в каналах стихла. Духовный поток вновь пошёл по положенному кругу и, вымывая из тела примеси духовной силы, вытек через точки Юнцюань на подошвах. Примеси осели на дно.

В Зале омовения костного мозга не одна Му Чжаожань страдала от беспокойных мыслей, погружаясь в наваждения и сладострастные сны. Духовная эссенция в купелях то и дело начинала бурлить, но ци меча Ю Гусюэ служила надёжным щитом: пронзала белый туман и усмиряла вздыбившиеся духовные потоки.

Он читал заклятие ясным, спокойным голосом, который очищал сердца, подобно прохладному горному роднику. Словно ему и впрямь были неведомы чувства и желания, неизбежные для всякого человека. Словно даже тот буддийский подвижник школы чань не сумел очистить свои шесть чувств так, как он, способный унять любое чужое смятение.

Когда голос стих, вокруг постепенно послышалось движение: другие ученики завершали омовение и приходили в себя. Ю Гусюэ отозвал ци меча, усмирявшую купель Му Чжаожань, и произнёс:

— Кто закончил, может возвращаться.

Ученики один за другим выбирались из воды, отвешивали поклон и, ни с кем не заговаривая, торопливо покидали пещеру на вершине горы. Всем хотелось поскорее вымыться и переодеться.

Купель вымывала из тела примеси, омывала каналы и очищала костный мозг. Конечно, в отличие от первого пробуждения духовного отверстия, видимой грязью кожа не покрывалась, но вышедшие из воды всё же выглядели не слишком опрятно.

Когда Му Чжаожань завершила омовение и открыла глаза, в зале больше никого не осталось.

Нет, всё-таки остался один добросовестный старший брат, охранявший её покой.

Лучше бы не оставался.

В таком серьёзном месте, на глазах у всех, Му Чжаожань увидела сон, о котором и говорить стыдно. Да ещё перед человеком, которого она боялась и терпеть не могла. От мучительной неловкости хотелось сквозь землю провалиться.

Она не осмелилась взглянуть Ю Гусюэ в глаза. Выбравшись из купели, поспешно обулась, издали поклонилась ему и вихрем вылетела из пещеры. Перебежала по узкому подвесному мосту, подозвала бессмертного журавля, дожидавшегося на крыше беседки, бросилась ему на спину и сбежала прочь.

Все ушли, и Ю Гусюэ незачем было оставаться здесь и охранять чей-либо покой. Но он не двигался. Одиноко сидел на центральном помосте, опустив голову и разглядывая свои пальцы.

Подушечки словно ещё хранили мягкое тепло прикосновений. В горле стояла обжигающая сухость; беспокойное желание хоть что-нибудь ощутить на вкус, наяву, не давало покоя — лишь бы утолить жажду.

Осевший вокруг белый туман внезапно вновь взметнулся. Он бушевал по всему Залу омовения костного мозга, словно морские валы, куда яростнее, чем при новых учениках. Духовный поток разросся, едва не затопив весь зал.

Брови Ю Гусюэ мучительно сдвинулись. Словно рябь на глади спокойного озера, из-под его холодной оболочки наконец прорвалась толика страсти, которую он подавлял в глубине сердца. Теперь, когда никто не видел.

Он слегка прищурился, уловил в этой муке сладкое послевкусие и невольно облизнул нижнюю губу, словно ему всё ещё было мало.

В теле глухо загудел меч. Меч Небесного Закона вырвался из позвоночника и завис перед ним, окутывая его сиянием. В ослепительно светлом клинке отразились глаза, где любовь переплеталась с ненавистью.

Меч продолжал гудеть, пытаясь унять бурю в его взгляде. Ю Гусюэ тихо усмехнулся:

— Шумный какой.

Он положил ладонь на рукоять и силой, дюйм за дюймом, загнал дрожащий клинок в ножны, затем уложил меч поперёк колен.

В зале по-прежнему бушевали духовные потоки, вздымался и опадал белый туман. Ю Гусюэ поднял глаза и в просвете между его волнами заметил на камне у купели забытую пару белоснежных носков.