В Центральном университетском парке ветер гнал по широким гравийным дорожкам палую кленовую листву.

В отличие от тихих аллей гуманитарного сектора, здесь, на общей территории наукограда, в час после окончания занятий было людно. Мимо скамеек то и дело проходили компании курсантов боевого крыла в распахнутых шинелях с латунными нашивками на рукавах, а навстречу им спешили студенты-инженеры в промасленных куртках, прижимая под мышками картонные тубусы с чертежами.

Юлиан сидел на деревянной скамье в боковой аллее, положив рядом с собой запертую кожаную папку. В ладонях он грел жестяную кружку от дорожной фляги с горячим пряным сбитнем, купленным в парковом киоске.

Он специально выбрался за периметр своего крыла, чтобы спокойно обдумать вчерашние архивные находки.

Слишком гладко сработано для обычного воровства, — размышлял он, провожая взглядом двух рабочих с инженерного факультета, кативших по соседней дорожке ручную тележку с медным ротором. — Если бы интенданты боевого крыла просто сбывали списанный эфир на сторону городским перекупщикам, они бы хоть для виду включали рубильник на четвёртом полигоне по пятницам, чтобы намотать показания на счётчике. А тут энергетики с инженерного сектора спокойно сдают в архив нулевые ведомости, и никто в комиссии не задаёт вопросов. Будто обе стороны прекрасно знают об этой дыре в бумагах и работают в связке. Только какой расчёт в этом самим инженерам?

Юлиан допил остатки сбитня и уже завинчивал крышку фляги, когда по гравию со стороны главной дорожки показался кто-то в знакомом тёмно-сером пальто с серебряным кантом на воротнике.

Первокурсник шёл быстро, глядя себе под ноги, но у самой развилки заметил Юлиана и притормозил. Лицо было знакомым — на лекциях он сидел в третьем ряду за самым дальним столом у двери.

— Господин фон Вальдек? — парень коснулся пальцами козырька фуражки. — Надо же, встретить кого-то из наших за оградой. Я Эмиль Новак, с вашего потока. В корпусе на переменах возле вашей парты вечно Вебер крутится, не протолкнуться, а тут смотрю — вы один сидите. Не помешаю, если на пару минут присяду?

Юлиан убрал флягу в папку и сдвинул её к себе, освобождая половину скамьи.

— Садитесь, лавка казённая. А зачем вы меня искали? Если насчёт конспекта по теории государства, то у меня там кроме таблицы с доски почти ничего нет.

— Да бог с ним, с конспектом! — Новак опустился на свободный край, пристроив на коленях разбухший от бумаг портфель с потёртыми углами. — Просто не каждый день выпадает случай поговорить без лишних ушей с сыном тайного советника фон Вальдека. Тем более после того, как вы вчера у Гофмана за две минуты разложили ту задачу с дамбой.

Юлиан прищурился, разглядывая бледное, оживившееся лицо сокурсника:

— Обычная арифметика из нижней сноски. Что в ней особенного?

— В самой задаче — ничего, — Новак опёрся локтями о портфель и подался вперёд. — Но я вчера вечером сел в комнате и попробовал продолжить вашу мысль дальше. Ведь смотрите, какая штука выходит. На лекции мы доказали, что десять мелких хуторов сливаются в государство, потому что кустарщина разорительна. Держать десять дымных горнов и десять отдельных повозок глупо, когда одна большая печь и одна общая дорога обходятся вдвое дешевле. Так?

— Допустим, — кивнул Юлиан, настраиваясь на неспешную разминку для ума.

— Но почему тогда мы останавливаемся на полпути?! — Новак рубанул воздух ребром ладони. — Границы мы объединили, армию и казну свели под одну крышу, а внутри самого хозяйства оставили всё ту же дикую раздробленность! Десятки частных обществ бурят соседние эфирные скважины вразнобой, сотни мелких фабрик гонят одинаковые болты по разным лекалам, купцы перепродают друг другу хлеб через третьи руки, а банки стригут процент просто за пересылку векселей. У нас же половина тех самых ста пятидесяти единиц труда улетает в трубу на внутреннюю толкотню!

— Красиво стелете, — Юлиан сложил руки на груди. — И что же вы предлагаете взамен?

— Довести слияние до конца, — без запинки ответил Новак. — Если общая печь выгоднее десяти частных, значит, всё хозяйство империи должно работать по единому расписанию, как казённая железная дорога или почта. Все частные синдикаты, фабрики и банки сводятся в одну государственную монополию. А деньги и свободный торг внутри страны вообще упраздняются за ненадобностью.

— Даже деньги? — Юлиан чуть приподнял бровь. — Чем вам кредитный билет не угодил?

— Тем, что он позволяет прятать ресурс по сундукам и играть на дефиците! — Новак нетерпеливо постучал костяшкой пальца по крышке портфеля. — Зачем заводу деньги, если ему нужны руда и эфир? Главная сметная палата собирает по телеграфу сводки по уездам и напрямую спускает разнарядку: сколько наткать сукна, сколько выплавить рельсов и куда подать порожние вагоны. Склады выдают сырьё по нарядам, а работники получают всё нужное по именным трудовым книжкам — прямо в часах выработки. Никаких биржевых кризисов, ростовщиков и лишних контор!

— С почтой и поездами пример удачный, — спокойно заметил Юлиан. — Только есть одна загвоздка, господин Новак. Когда частный булочник на углу печёт сырой хлеб с лебедой, я на следующее утро просто иду в соседнюю лавку, и халтурщик через месяц сам вылетает в трубу. Без всяких ревизоров. А когда вы закроете все частные пекарни и оставите на весь округ один казённый хлебозавод без конкурентов, а буханки станете выдавать по табелю — как ваша Сметная палата узнает, что управляющий заводом не ворует муку и не кормит людей пополам с отрубями?

Новак на секунду замялся, поправляя съехавший шарф, но быстро нашёл ход:

— Встречная ревизия! — уверенно выдал он. — Тот, кто печёт, не должен заведовать раздачей. Приёмщик на складе подчиняется другому ведомству. Привезли сырую выпечку — приёмщик составляет акт, и у директора пекарни тут же удерживают половину его собственного довольствия. А все изделия гонят строго по утверждённому государственному образцу!

— Допустим, за пекарем присмотрит приёмщик, а за приёмщиком — ревизор, — кивнул Юлиан. — Ну а самих людей вы как по местам расставите? В вашем едином хозяйстве кому-то надо сидеть в тёплой чертёжной с линейкой, а кому-то — по пояс в воде чистить кислотные чаны на эфирной промывке. Частного найма за двойное жалованье больше нет. Кто и как решит, кому идти к чану, и что заставит человека махать там лопатой на совесть?

— Точно так же, как нас позавчера расселили в общежитии! — Новак даже подался ближе. — По чистой выкладке способностей! Сдал гимназический курс на высший балл — садишься за чертежи в бюро. Не тянешь расчёты — идёшь к чанам или в забой. А паёк и жильё жёстко привязываются к разряду сложности и дневной норме. Не выработал урочный объём — спускаешься по табелю на ступень ниже, в общую казарму. Всё честно, прозрачно и никаких наследственных дармоедов!

Юлиан помолчал, глядя, как ветер катит по гравию жёлтый кленовый лист к его сапогу, а затем перевёл взгляд на раскрасневшегося однокурсника.

— Складная картина, господин Новак. Рынок вы убрали, деньги отменили, всю страну свели в одну приходно-расходную книгу и каждого человека поставили на полку по его баллу. Осталась сущая мелочь.

— Какая? — насторожился тот.

— Когда в стране торгуют десять тысяч частных хозяев, они ошибаются каждый день, — негромко произнёс Юлиан. — Один купец завёз лишнее сукно и прогорел, другой недоплавил чугуна. Но поскольку они не связаны одной цепью, промах одного тут же перекрывается соседями, и вся империя под откос не летит. А у вас сто сорок миллионов человек, все пашни, все домны и все пайки намертво завязаны на одну-единственную Главную сметную палату. Скажите мне: что случится с вашей страной-фабрикой, если старший счетовод в этой палате ошибётся в расчётах урожая всего на полпроцента — или если люди, сидящие за главным столом распределения, решат тихонько переписать нормы пайков в пользу собственного ведомства?

Новак вскинул руку, собираясь с ходу отбить довод:

— Так ведь над счетоводами палаты можно поставить верховный сенатский контроль…

— Который будет проверять их по тем же самым сводкам, которые сама палата им и подаст, — ровно перебил его Юлиан. — Снаружи-то для сравнения больше ничего не осталось. Ни вольных цен на базаре, ни частных амбаров, ни чужих ведомостей. У того, кто держит в руках единственную расчётную книгу в стране, оказывается власть, какой не было ни у одного императора. Как вы проверите правильность весов, господин Новак, если на всю державу осталась только одна гиря — да и та лежит в кармане у весовщика?

Рука Новака медленно опустилась обратно на потёртую кожу портфеля.

Он осекся на полуслове и уставился в землю перед скамьёй. Большой палец его правой руки принялся раз за разом машинально скрести медную пряжку ремня.

— Одна гиря без внешнего эталона… — глухо пробормотал он себе под нос, сдвинув брови. — Ведь если сметчик наверху припишет цифру, внизу даже сравнить будет не с чем, пока склады не опустеют…

Пока сокурсник хмуро кусал губу, глядя в гравий, Юлиан откинул клапан своей папки, вынул оттуда узкий чистый бланк плотной бумаги и достал из кармана сюртука отточенный графитовый карандаш.

Положив листок на твёрдую крышку папки под углом к себе, он быстро вывел несколько строчек мелким почерком и приписал внизу городской номер. Сложив бумагу вдвое грифелем внутрь, он протянул белую полоску задумавшемуся соседу:

— Возьмите, господин Новак.

Тот поднял голову и машинально принял сложенный бланк:

— Что тут?

— Телефон и короткая записка для секретаря, — Юлиан спрятал карандаш в карман, застегнул папку и поднялся со скамьи. — При третьем департаменте есть небольшой закрытый кружок прикладной статистики. Там как раз собирают подобные расчётные модели по общему планированию. Когда придумаете, каким противовесом удержать за руку вашего главного весовщика у амбара — позвоните им.

Новак недоверчиво посмотрел на бумажку в своих пальцах, потом на Юлиана:

— Прямо в министерский кружок? И меня там станут слушать?

— Спросите у телефона секретаря Штольца, продиктуете ему нижнюю строчку с листка и скажете, что от меня — выслушают со всем вниманием, — спокойно ответил Юлиан. — Только звоните завтра после четырёх, когда освободитесь с практикума, и не с нашего корпусного аппарата, а из городской будки на вокзальной площади, чтобы телефонистки деканата уши не грели.

Лицо Новака мгновенно просветлело. Он вскочил со скамьи, бережно убрал неразвёрнутую записку в нагрудный карман сюртука, застегнул пуговицу и крепко тряхнул руку Юлиана:

— Спасибо вам, господин фон Вальдек! Честное слово, ради одной этой задачи про единственную гирю стоило вас сегодня перехватить. Я за ночь распишу схему двойного надзора и завтра же после четырёх позвоню господину Штольцу!

— Удачных расчётов, — кивнул Юлиан.

Прижав портфель локтем к боку, Новак козырнул на прощание и быстрым, пружинистым шагом направился по дорожке к выходу из парка, уже на ходу шевеля губами.

Юлиан проводил его сутулую спину взглядом, повернулся и неспешно зашагал в обратную сторону — к белой колоннаде гуманитарного сектора.

У Северного пропускного павильона в этот предвечерний час было тихо. Большие ворота для экипажей оставались на запоре, а сбоку от каменной караулки работал узкий пешеходный проход, перекрытый тяжёлой крестовиной ростового турникета.

Юлиан ступил под свод павильона и протянул раскрытый матрикул в застеклённое окошко поста.

Дежурный пристав в тёмной шинели прижал страницу со штампом к медной пластине контрольного аппарата и нажал педаль под столом. Под козырьком прибора мигнула фиолетовая лампа, высвечивая в бумаге серебряную водяную нить первого допуска, и глухо стукнул боковой штемпель, отбивая время на бумажной ленте.

Пристав вернул книжку в лоток и потянул на себя рычаг стопора.

В основании турникета тяжело лязгнул храповик. Юлиан убрал матрикул во внутренний карман, толкнул плечом стальную штангу и вышел на безлюдную липовую аллею своего сектора, направляясь к общежитию.