Утро следующего дня началось без вызовов по домовому репродуктору — вступительная суета закончилась, и сектор перешёл на штатное расписание.

За окном ещё висела сизая рассветная мгла, когда Юлиан закончил бриться в умывальной, вытер лицо жёстким казённым полотенцем и застегнул воротник сюртука. На письменном столе под зелёным абажуром лежал раскрытый со вчерашнего вечера журнал для годовой работы. На внутреннюю сторону обложки Юлиан уже аккуратно подклеил гуммиарабиком карточку с темой от ректора Вальтера.

Он сложил журнал и чистые тетради в кожаную папку, надел пальто и спустился по тихой лестнице на улицу.

В парке пахло прелой листвой и речной сыростью. Садовники в холщовых фартуках уже мели гранитную плитку мётлами из берёзовых прутьев, сгоняя в кучи опавший за ночь жёлтый лист. У бокового подъезда столовой рабочий в промасленном картузе сгружал с ручной тележки лужёные бидоны с утренним молоком.

В самом павильоне в этот ранний час было тепло и почти пусто. Юлиан повесил пальто на крайнюю стойку в тамбуре и прошёл к мраморному прилавку, где в высоком медном титане над спиртовой горелкой закипал кофе. Буфетчик выдал ему на поднос кофейник, горячую пшеничную булку и розетку со сливочным маслом.

За своим вчерашним столиком у окна Юлиан первым делом отпил глоток крепкого, чуть горчащего напитка, а затем положил рядом с прибором прошнурованный журнал и отвинтил колпачок перьевой ручки.

Если браться за ревизию военного ведомства всерьёз, начинать нужно не с хождения по полигонам, а с правильной перекрёстной сетки. В одной папке воровства никогда не видно — оно всплывает только тогда, когда кладёшь рядом отчёты разных служб.

По деревянной линейке он расчертил первый разворот на три широкие вертикальные колонки и вывел заголовки.

В первую графу лёг «Прямой расход интендантства»: кристаллы очищенного эфира, учебные заряды, сменные латунные накладки для боевых перчаток и мишенные щиты. Во вторую колонку он вписал «Побочный ущерб и лазарет»: замена выбитых взрывной волной окон, починка мишеней и кровли, расход перевязочных средств и содержание больничных коек. В третью графу Юлиан занёс: «Сверка с техническим надзором и неучтённый остаток».

Перо остановилось над третьим столбцом.

Любые реальные стрельбы оставляют след сразу в трёх ведомствах: склад списывает эфир, слесари чинят пробитые щиты, а лекари мажут курсантам ожоги. Но если склад списал гору дорогого эфира на учения, а у ремонтников и в лазарете в этот день тишина — значит, манёвры прошли только на бумаге, а казённый ресурс уплыл налево. После занятий надо будет взять в архиве папки всех трёх служб и свести их построчно.

Вложенным между страниц листком промокательной бумаги он высушил свежие строчки, закрыл журнал и принялся за остывающую булку с маслом.

Обеденный зал постепенно наполнялся людьми. За соседними столиками усаживались сонные однокурсники; у дальней колонны Мартин Фогель на ходу жевал пресный рогалик, не отрывая глаз от карманного справочника уложений, а ближе к раздаче Август Вебер торопливо размешивал ложкой сахар в стакане чая, то и дело с опаской поглядывая на стенной циферблат.

Юлиан допил кофе, убрал журнал в папку и поднялся из-за стола. Пора было идти к главному учебному корпусу.

К восьми часам двенадцатая аудитория заполнилась целиком. Первокурсники развесили верхнюю одежду на стенных крючках в конце зала и расселись за длинными дубовыми столами с врезанными в столешницы фарфоровыми чернильницами, полными казённых ореховых чернил.

Юлиан занял место у окна в третьем ряду. Посередине на ту же скамью с облегчённым вздохом опустился пришедший заранее Вебер, а с правого края устроился тихий круглолицый юноша в очках с толстыми стёклами — Ганс Линдеманн, сын судебного пристава из западного округа.

С последним ударом коридорных часов дверь отворилась, и к кафедре быстрым шагом прошёл доцент Гофман.

Он опустил потёртый портфель на дубовую крышку, снял очки на шнурке, протёр линзы замшевым лоскутом и снова водрузил их на переносицу, оглядывая затихшие ряды.

— Доброе утро, господа, — его голос сегодня звучал почти миролюбиво, без вчерашней плацпарадной резкости. — Вчера у крыльца общежития и при раздаче тем мы общались с вами в рамках административного надзора — там я выступал вашим куратором. С этой минуты и на ближайшие два семестра прошу разделять должности. В этих стенах перед вами преподаватель базового курса «Теория государства и политология». Поэтому позвольте представиться заново: доцент Гофман.

По рядам пробежал лёгкий смешок, и спины у многих заметно расслабились. Вебер по соседству с Юлианом с облегчением откинулся на спинку скамьи.

Гофман тем временем вышел из-за кафедры и остановился перед передним столом, заложив руки за спину.

— Все вы сдали вступительные испытания на весьма высокие баллы, — заговорил он, неспешно прохаживаясь вдоль ряда. — Многие из присутствующих — особенно те, у кого на столах уже лежат толстые тетради с выписками из свода законов — способны хоть сейчас без запинки перечислить мне структуру всех министерств и порядок движения казённых бумаг. Но за годы преподавания я заметил одну любопытную вещь. Первокурсники отлично знают, как крутятся шестерёнки внутри государственного аппарата, но впадают в полный ступор от простейшего вопроса: а по какой причине эта махина вообще существует?

Он остановился напротив прохода и чуть наклонил голову:

— В самом деле, господа. Какой смысл четыре года изучать управление государством, если мы с самого начала не выяснили, что это за сущность и зачем она понадобилась людям? Пытаться руководить страной без понимания её первопричины — всё равно что садиться за рычаги парового локомотива, искренне веря, будто внутри котла сидит домовой и толкает поршни за миску каши.

На передних скамьях кто-то из столичных дворян негромко фыркнул.

— Поэтому вводное занятие мы начнём без учебников и заученных цитат, — Гофман вернулся к кафедре и вынул из портфеля пачку свежих листов, отпечатанных на литографском камне. — За каждым столом вас сидит по трое. Представьте, что с этой минуты в мире исчезли император, законы, полиция и казначейство. Каждая парта в этом зале — отдельная, полностью предоставленная самой себе малая группа людей в суровой речной долине. Десять маленьких соседних поселений.

Он прошёл по центральному проходу, выложив по одному листу на каждый стол.

— Все условия перед вами, — пояснил преподаватель, поднимаясь обратно на помост. — У вашей малой группы есть ровно пятнадцать условных единиц рабочего труда в сутки. Чтобы пережить осень и зиму, вам необходимо закрыть четыре задачи: вырастить хлеб на прокорм, выплавить в кузнице рабочий инструмент, наладить доставку руды с холмов и насыпать защитную дамбу перед сезонным разливом реки. Нормы расхода указаны в таблице. Общаться с соседними столами запрещено — вы чужаки. Даю десять минут, чтобы свести баланс и выжить. Приступайте.

По классу тут же зашуршали бланки. Вебер придвинул лист к себе и побежал кончиком пера по строчкам:

— Так, смотрим… Посев и уборка зерна своими руками — шесть единиц труда. Выплавка железа в маленьком сыродутном горне — ещё пять. Таскать руду с холмов на себе по бездорожью — четыре единицы. В сумме уже пятнадцать! — он озадаченно поднял взгляд на соседей. — Постойте, а на дамбу сколько просят?

Юлиан взглянул на середину таблицы и негромко ответил:

— Пятьдесят единиц минимального объёма земляных работ. Иначе паводок сносит насыпь и топит поля.

Сидевший справа Линдеманн растерянно поправил очки:

— Но у всей нашей парты только пятнадцать единиц! Даже если мы перестанем сеять хлеб и ковать инструмент и все втроём встанем с лопатами на берегу, мы не насыплем и трети вала! А к чему тогда в самом низу листа мелким шрифтом дана сноска с расценками для большой плавильной печи, конного обоза и артели от двадцати человек? Нас же за столом всего трое!

— В том-то и фокус, — Юлиан обмакнул перо в чернильницу и коротко обвёл нижнюю сноску на бланке. — Для одной парты эта задача не решается в принципе. Таблица составлена так, что выжить можно только в том случае, если сложить ресурсы всех столов и перейти на те самые оптовые расценки из примечания.

За остальными партами между тем кипели расчёты, и на мелкий шрифт внизу никто даже не смотрел. Кто-то лихорадочно перемножал столбики на черновиках, кто-то спорил шёпотом, а за первым столом центрального ряда Мартин Фогель ожесточённо зачёркивал строчку за строчкой, пытаясь выкроить недостающие единицы в рамках своей тройки за счёт урезания продовольственного пайка.

Когда время вышло, Гофман постучал крышкой хронометра по кафедре.

— Отложите перья, господа. Итак, какая из общин свела баланс и пережила осенний паводок?

В аудитории повисла тишина. Ни одна рука не поднялась. Вебер со вздохом отодвинул бланк на середину стола.

— Какое трогательное единодушие, — Гофман развёл руками. — Все поселения либо утонули при первом подъёме воды, либо вымерли от голода до середины зимы. Господин Фогель, я видел, вы исписали весь оборот листа. В чём загвоздка?

Фогель поднялся за своей партой, держа перед собой исчёрканный бланк:

— В условии заложен физический потолок, господин доцент. Даже если сократить паёк вдвое и бросить все руки на земляные работы, малая группа из трёх человек при всём желании не выжмет больше двадцати единиц. Порог дамбы в пятьдесят единиц для одной общины непосилен.

— Совершенно верно, — кивнул Гофман. — Задача непосильна для малой группы. И какой же выход?

С крайнего места у прохода, не поднимаясь со скамьи, лениво подал голос высокий темноволосый дворянин — тот самый барон Курт фон Клотц, что вчера утром на построении опирался на трость с серебряным набалдашником:

— Выход очевиден, господин доцент. Моя тройка не станет надрываться с лопатами в грязи. Мы потратим свои пятнадцать единиц на то, чтобы отковать три хороших меча, перейдём через проход к парте Фогеля и заберём всё, что они успели вырастить и накопать. Обычное право сильного.

Соседи барона по столу одобрительно хмыкнули.

Гофман чуть наклонил голову, разглядывая его поверх очков:

— Блестящая стратегия, господин фон Клотц. Давайте посчитаем. Вас трое с мечами, и за соседним столом трое с тяжёлыми кирками. Пока вы полдня гоняетесь друг за другом по оврагам за мешок ячменя и теряете людей ранеными, река поднимается и смывает в пропасть оба ваших хутора вместе с вашими клинками. Более того — даже если вы чудом захватите запасы соседей без единой царапины, в ваших руках окажется тридцать единиц ресурса при пороге дамбы в пятьдесят. Вы просто пойдёте ко дну на сутки позже, но с чужим зерном в карманах. Ещё мысли будут?

Фон Клотц нахмурился и замолчал, отложив перо.

Гофман перевёл взгляд к окну третьего ряда:

— Господин фон Вальдек. Ваша парта отложила перья почти в самом начале. Поделитесь выводом?

Юлиан поднялся со скамьи на своём месте:

— Господин Фогель уже назвал причину, господин доцент. Перед малыми группами стоит непосильная для одиночек задача. У них нет выбора, жить порознь или нет — чтобы выжить, все десять общин вынуждены нарушить ваш запрет и слиться в единую сущность на тридцать человек с общим пулом в сто пятьдесят единиц. И тогда для них сразу начинает работать то самое примечание мелким шрифтом внизу бланка, где даны нормы для разделения труда.

По рядам пробежал удивлённый шелест — студенты принялись торопливо переворачивать и придвигать к глазам нижний край своих листов, на который в спешке никто не обратил внимания.

— Хоть один стол дочитал документ до конца, — Гофман взял кусок мела, одним широким взмахом войлочной тряпки стёр на доске перегородки между десятью мелкими квадратами и обвёл их единой жирной рамкой. — И что же даёт нам нижняя сноска при слиянии, господин фон Вальдек?

— Вместо того чтобы каждой парте кустарно заниматься всем подряд, ряды делят между собой бытовые функции, — ответил Юлиан. — Первый ряд пашет одно общее поле, второй строит большую плавильную печь вместо десяти мелких горнов, третий прокладывает дорогу для конного обоза и насыпает дамбу.

Мартин Фогель за первым столом впился взглядом в нижнее примечание на своём листе, в уме перемножил коэффициенты и резко поднял голову:

— По нормам большой артели затраты на еду, выплавку стали и подвоз руды по дороге падают со ста пятидесяти единиц ровно до шестидесяти!

— Именно, — Гофман с нажимом вывел мелом на доске столбец цифр: «150 — 50 (дамба) — 60 (быт и логистика) = 40». — Смотрите на доску, господа. Непосильная прежде дамба построена. Весь быт — добыча еды, создание предметов и логистика — закрыт с двойным качеством и вдвое меньшими затратами. И сверх того у нашей новой сущности остаётся сорок свободных единиц чистого запаса прочности. Куда они пойдут, господин фон Вальдек?

— На защиту от окружения, внутреннее усиление и захват соседей, — коротко ответил Юлиан, садясь обратно на скамью. — Часть освободившихся рук можно без ущерба для пашни вооружить и поставить постоянной стражей на границах, часть — бросить на развитие самого государства: склады, учёт, науку. А получив такой избыток силы, эта махина неизбежно перешагнёт через перевал и поглотит соседние долины, которые остались раздробленными или организованы хуже.

В аудитории наступила плотная тишина. За столами заскрипели перья — первокурсники переносили схему и расчёт с доски в тетради.

Доцент Гофман положил мел в жестяной жёлоб, вытер пальцы платком и повернулся к курсу:

— Запишите эту формулу, господа. Вот вам объективная причина существования государства. Это не выдумка философов и не следствие чьей-то доброй воли. Когда перед малыми группами встаёт непосильная задача, они объединяются в единую сущность, чтобы не вымереть. Эта сущность за счёт разделения труда и логистики делает быт, добычу пропитания и ремесло кратно эффективнее, выстраивает защиту от внешней среды, непрерывно усиливает саму себя и в конечном счёте поглощает более слабые государства вокруг.

Он бросил взгляд на карманные часы, лежавшие на краю кафедры:

— Десять минут перерыва, после чего разберём, как внутри этого сверхорганизма зарождается аппарат управления.

Послеполуденный практикум в статистическом корпусе закончился в четыре часа. Оставив однокурсников обсуждать расписание на завтра, Юлиан вышел на аллею и направился к северной границе сектора.

Межфакультетский архив располагался в массивном угловом здании из тёмного тёсаного камня, примыкавшем вплотную к Северному пропускному павильону. Постройка была спроектирована на стыке территорий так, чтобы в один общий зал выдачи вели два входа: южный — со стороны гуманитарного парка, и северный — со стороны инженерного и боевого кварталов.

Юлиан поднялся по ступеням южного крыльца и толкнул тяжёлую дубовую створку.

Внутри стоял прохладный полумрак, пахло сургучом, старой бумагой и столярным клеем. Высокий сводчатый зал опоясывали чугунные ажурные галереи в несколько ярусов, до самого потолка заставленные бесконечными рядами пронумерованных коробов. Вдоль стеллажей на верхние этажи вели узкие винтовые лестницы.

За барьером выдачи, под зелёным абажуром настольной лампы, сидел бледный взъерошенный аспирант со значком Межфакультетской хозяйственной комиссии на лацкане. Перед ним громоздились две пухлые кипы неразобранных накладных.

Юлиан подошёл к стойке и положил перед ним свой матрикул вместе с карточкой допуска за подписью ректора Вальтера.

Дежурный лениво придвинул бланк к себе, явно собираясь отправить первокурсника в общий читальный зал библиотеки, но, прочитав заголовок темы и увидев размашистую подпись ректора внизу, моргнул и поднял на Юлиана воспалённые от недосыпа глаза.

— Рентабельность и издержки боевого крыла? — переспросил он с таким видом, будто перед ним стоял доброволец, вызвавшийся в одиночку расчищать городские конюшни. — Серьёзно? Сам Вальтер расписал?

— Так точно, — вежливо подтвердил Юлиан. — Мне бы для начала сводные папки интендантства по расходу эфира, акты ремонтных мастерских и ведомости лазарета по боевому сектору с начала осени.

На усталом лице аспиранта проступило искреннее облегчение.

— Неужели хоть кто-то разгребёт эту бумажную свалку до зимней ревизии! — он быстро поднялся с табурета и махнул Юлиану рукой в сторону дубовых столов у высокого окна. — Проходите к свободному столу у простенка, коллега. У боевиков старшие курсы и полигонная обслуга вернулись с летних лагерей ещё первого сентября, так что за полтора месяца они нам тут целую гору актов наворотили. Сейчас принесу!

Вскоре по чугунному настилу бокового прохода загрохотали колёсики ручной библиотечной тележки. Дежурный подкатил её к столу Юлиана и с глухим стуком выгрузил на сукно стопку пухлых картонных папок с тесёмками, перетянутых реестровыми лентами разных цветов.

— Синие корешки — заявки интендантства на эфир и снаряжение, серые — ремонтные мастерские и бытовой ущерб, красная — лазарет, — пояснил аспирант, возвращаясь к своему барьеру. — Копайтесь на здоровье хоть до вечернего звонка.

Юлиан поблагодарил дежурного, раскрыл свой утренний журнал с тремя колонками и принялся методично разносить данные из разных папок на одну страницу, сверяя их по датам.

Первое время чтение серых и красных папок доставляло ему почти эстетическое удовольствие.

Каждое дело о бытовом ущербе состояло из двух сколотых булавкой половин: слева шёл рапорт дежурного офицера или старосты боевого крыла, а справа — калькуляция хозяйственной службы. Контраст между высоким слогом военных династий и прозой сметчиков бил в глаза на каждом развороте.

«Рапорт от четырнадцатого сентября, — гласил размашистый почерк на гербовом бланке. — В ходе отработки каскадного плетения "Копьё громовника" курсантом второго курса бароном фон Рихтером была успешно достигнута предельная плотность плазменного жгута, однако из-за внезапного порыва бокового ветра вектор удара отклонился от мишени…»

Юлиан перевёл взгляд на правый листок, исписанный мелким, въедливым почерком старшего стекольщика:

«Акт осмотра. Выбито рам оконных в корпусе прачечной — четырнадцать штук. Спалено казённых матрасов волосяных на просушке — три штуки. Оглушена на левое ухо кобыла водовоза. Итого к удержанию с боевого крыла: восемьдесят четыре кроны и двенадцать грошей».

Заполнив за час первые две колонки своего журнала за сентябрь и начало октября, Юлиан откинулся на спинку стула и пробежал глазами сведённую таблицу по горизонтали.

И тут взгляд его зацепился за странную пустоту во втором столбце.

По синей папке интендантства всё выглядело безупречно: каждую пятницу склад по всем правилам списывал огромную партию — сто двадцать ячеек эфира высшего очищения — на «вечерние тактические манёвры старших десятков в четвёртом закрытом полигоне». Подписи, печати, номера накладных — не подкопаешься.

Однако во второй колонке — где у Юлиана шли счета слесарей и лазарета — против каждой такой пятницы стоял чистый прочерк.

Любопытно, — Юлиан прищурился, сравнивая строчки. — Когда на первом или втором полигоне сжигают хотя бы тридцать ячеек эфира, следом в серой папке обязательно идут счета от мастерских: десять пробитых стальных щитов, расплавленные мишени, сгоревшие предохранители. А в лазарет в тот же вечер привозят троих-четверых курсантов с ожогами рук и вывихами. А тут каждую пятницу жгут по сто двадцать ячеек боевого эфира в закрытом зале — и за полтора месяца ни одной поцарапанной мишени, ни одного лопнувшего изолятора и ни единого бинта в лазарете. Они там что, в полной темноте в шашки играют?

Он поднялся из-за стола, подошёл к барьеру выдачи и обратился к клевавшему носом над бумагами аспиранту:

— Коллега, а у вас случайно не хранятся дубликаты журнала дежурного электромонтёра с центральной подстанции инженерного крыла? И инженерный паспорт энергоузла четвёртого закрытого полигона?

Дежурный удивлённо приподнял бровь:

— Технический надзор энергетиков? Хранится на втором ярусе, они же каждую неделю сдают показания общих счётчиков для бухгалтерии. Но паспорта закрытых полигонов идут по реестру особого допуска. Вам зачем?

— Хочу проверить пиковую нагрузку на сеть по пятницам для третьей графы расчёта, — спокойно пояснил Юлиан, указывая на приписку ректора Вальтера в своём допуске.

— А, ну с визой ректора — без вопросов, — аспирант поднялся по винтовой лестнице на второй ярус и вскоре вернулся с тонкой синей папкой чертежей и клеёнчатой тетрадью главного распределительного щита. — Распишитесь вот здесь, в книге особого учёта, что брали схему четвёртого полигона.

Юлиан чётко вывел в графе «Ю. фон Вальдек, 1-й курс гум. кр.» и вернулся к своему столу.

Пяти минут сличения хватило, чтобы картина сложилась окончательно.

Судя по синьке инженерного паспорта, защитные экраны четвёртого полигона были запитаны через отдельный фидер главной подстанции, где стоял опломбированный самописец нагрузки. И в клеёнчатой тетради дежурного монтёра с инженерного крыла — куда интенданты боевиков при всём желании залезть не могли — каждую пятницу с шести вечера до утра значился ровный ноль. Рубильник полигона в эти часы вообще не включали. Единственное, что происходило возле четвёртого полигона на той неделе — судя по подшитым к делу рапортам комендатуры, у его закрытых дверей дважды устраивали словесную перепалку патрули двух враждующих студенческих партий боевого крыла: люди столичного герцога и десяток старшины Аделины фон Шталь.

Юлиан постучал тупым концом ручки по краю синего чертежа.

Внутри своей папки интенданты боевого крыла выстроили идеальную бумажную декорацию. Но стоило положить рядом ведомости слесарей, лазарета и независимый счётчик энергетиков — как выяснилось, что по восемьдесят-сто ячеек чистого эфира каждую неделю списываются на манёвры-призраки в обесточенном зале. Почти полторы тысячи крон ежемесячно.

Он аккуратно переписал номера пятничных накладных, фамилии подписавших их интендантов и шифр чертежа четвёртого полигона в третью колонку своего журнала.

За высокими узкими окнами архива уже сгущались синие октябрьские сумерки. Дежурный аспирант вышел из-за барьера, подошёл к чугунному щитку на стене и повернул рукоятку рубильника — под сводами боковых галерей один за другим мягко зажглись упрятанные в проволочные сетки плафоны накаливания.

Юлиан сложил чертёж полигона по старым сгибам, завязал тесёмки всех папок и поднялся из-за стола, чтобы сдать документы обратно на стойку.