Наверное, дело было в сожалении и вине. 

Ночью я так и не смог нормально уснуть: то проваливался в неглубокий сон, то снова просыпался. К утру глаза саднило, голова была тяжёлая, но мысли почему-то оставались предельно ясными. 

Рассказ сестры не выходил из головы, будто её голос всё ещё звучал рядом. 

«Хотя бы теперь надо всё исправить». 

Повторяя эту мысль, я встал и сразу пошёл на кухню. 

Один я жил уже давно, поэтому холодильник был ни пустым, ни забитым до отказа. В нём хранилось ровно столько продуктов, чтобы одному человеку хватало на повседневную жизнь. 

Я долго смотрел внутрь и пытался вспомнить прошлое. 

Что она любила есть? 

Первым пришло в голову, что в детстве сестра радовалась почти всему, что я готовил, и всегда говорила, что вкусно. Но особенно ей нравились кимчиччигэ и яичный рулет. 

Стоило представить маленькую девочку, которая сияла от счастья и съедала по две миски риса, если эти блюда появлялись на столе, как воспоминание вдруг стало почти осязаемым. 

К счастью, всё необходимое дома было. 

Я положил в кастрюлю свинину и кимчи и начал обжаривать. Когда капуста немного размякла, а мясо подрумянилось, добавил соевый соус, красный перец и устричный соус, ещё немного всё прожарил, затем залил водой, положил тофу с зелёным луком и оставил медленно кипеть на среднем огне. 

Параллельно взбил яйца, добавил мелко нарезанные лук и морковь и несколько раз свернул омлет на горячей сковороде. Руки всё ещё помнили, что делать, поэтому завтрак оказался готов быстрее, чем я ожидал. 

Я поставил на стол кимчиччигэ, яичный рулет и достал из холодильника несколько закусок. 

Оставалось только разбудить сестру. 

И почему-то именно это оказалось сложнее всего. 

Я дошёл до двери спальни и несколько раз поднял руку, чтобы постучать, но каждый раз опускал. 

Нужно было всего лишь позвать её по имени. Простейшая вещь. 

Но имею ли я право после восьми лет молчания снова произносить её имя так же, как раньше? 

Хочет ли она вообще услышать его от меня? 

Мысли цеплялись одна за другую, не давая сделать шаг. Но если и сейчас ничего не изменить, между нами так навсегда всё и останется. 

Я осторожно постучал два раза и, сам не понимая, почему голос дрожит, позвал: 

— Чихе, выходи завтракать. 

Чихе. 

Пак Чихе. 

Имя моей младшей сестры, которое я столько лет сознательно старался не вспоминать, убеждая себя, что должен забыть и жить дальше. 

Стоило произнести его снова, и во рту будто появился горький привкус. 

За дверью зашуршало. Через несколько секунд послышались осторожные шаги, затем дверь приоткрылась, и Чихе выглянула наружу. 

Увидев меня, она широко раскрыла глаза и едва слышно пробормотала: 

— А… значит, это не сон… 

В груди болезненно кольнуло. 

Насколько же сильно она меня ненавидела или не верила мне, если даже сейчас считала всё происходящее сном? 

Или, наоборот, боялась проснуться и обнаружить, что всё исчезло? 

Как ни посмотри, причиной был я. 

Я заставил лицо успокоиться и сказал, что приготовил завтрак. Чихе лишь тихо кивнула. 

Не зная, что добавить, я первым вернулся к столу. 

Кимчиччигэ и яичный рулет всё ещё парили, и ещё минуту назад я даже немного гордился тем, что постарался. Но теперь почему-то внутри становилось всё холоднее. 

Вскоре Чихе осторожно подошла и села напротив. Увидев еду, она округлила глаза и какое-то время просто молчала. 

Я так и не придумал, о чём говорить, поэтому взял палочки. 

— Давай есть. 

Чихе некоторое время смотрела на меня, потом тоже начала есть. 

Она почти не изменилась. Всё так же медленно жевала маленькими кусочками, словно хомяк, и стоило еде понравиться, как палочки в её руках понемногу ускорялись. 

Я сам не заметил, как уголки губ слегка поднялись. И вина, всё это время давившая на грудь, тоже будто стала немного легче. 

Да. Хотя бы теперь я могу поступать правильно. 

Прошлое уже не вернуть, зато можно сделать так, чтобы о будущем не пришлось сожалеть. 

Я постарался заговорить как можно естественнее: 

— Ешь побольше. 

И тут же пожалел, что не сказал теплее. Можно было хотя бы добавить её имя — как раньше. 

«Ешь побольше, Чихе». 

— Да, хорошо. 

В её ответе было столько осторожности и дистанции, словно она разговаривала не с родным братом, а с незнакомым взрослым, которому обязана отвечать вежливо. 

… Как же сильно я перед ней виноват. 

Я проснулась от стука в дверь и голоса, произносившего моё имя. 

Когда я в последний раз открывала глаза в тёплой уютной комнате, а не в тесной каморке, пропахшей алкоголем и плесенью? 

Наверное, ещё до семи лет, когда мама с папой были хоть немного нормальными. 

Я сонно доплелась до двери, осторожно повернула ручку и выглянула наружу. 

Там стоял брат. 

Рот открылся раньше, чем я успела подумать: 

— А… значит, это не сон… 

Я сказала это себе, но он, похоже, услышал. На мгновение брат опустил голову с таким видом, будто опять в чём-то виноват. 

Мне же хотелось спросить: «Почему ты так смотришь? Мне ведь сейчас так хорошо». 

Но он быстро справился с лицом, сказал, что приготовил завтрак, и позвал к столу. Я тихо кивнула и пошла следом. 

Чем ближе мы подходили к кухне, тем сильнее становился знакомый запах. 

Я уже начала догадываться, что увижу, но всё равно замерла перед столом. 

Кимчиччигэ и яичный рулет. 

В детстве я любила их больше всего. 

Неужели брат до сих пор помнил? 

От этой мысли последняя маленькая обида, которая ещё оставалась где-то внутри, будто растворилась в тёплой воде. 

Я села и продолжала смотреть на еду, пока брат первым не сказал: 

— Давай есть. 

Он взял палочки, и я тоже осторожно попробовала первую ложку. 

Знакомый вкус, забытый за восемь лет, сразу наполнил рот. 

Еда брата была такой же вкусной, как в детстве. Тепло от неё словно согревало изнутри и понемногу растапливало всё, что давно успело замёрзнуть. 

Мне стало так хорошо, что даже защипало глаза. Чтобы брат не заметил, я начала есть ещё медленнее обычного. 

Через некоторое время осторожно подняла взгляд. 

Он как раз смотрел на меня и чуть улыбался. 

— Ешь побольше. 

От тёплого голоса и улыбки, которую я не видела столько лет, мысли на секунду исчезли. 

Хотелось улыбнуться в ответ и сказать: «Оппа, очень вкусно». 

Но наружу вышло только: 

— Да, хорошо. 

И сразу стало досадно. 

Я ведь хотела сказать совсем не это. Столько всего ждало внутри восемь лет, а теперь, когда брат снова сидел передо мной, я опять отвечала не теми словами. 

После этого я больше не решилась ничего говорить и просто ела. 

Ещё минуту назад казалось, что счастливее меня нет никого на свете, а теперь к счастью примешалась маленькая грусть. 

Когда мы закончили, брат собрал посуду, отнёс к раковине и включил воду. 

Я смотрела на его спину и вдруг поняла: нельзя просто сидеть и позволять ему делать всё за меня. Хотелось хоть чем-нибудь помочь. 

— Эм… оппа, давай я помою. 

Стоило произнести это слово, как сердце сильно ударило. 

Оппа. 

С момента нашей встречи на похоронах мне бесчисленное количество раз хотелось так его назвать, но каждый раз становилось слишком неловко и стыдно. 

Теперь же обращение наконец само вырвалось наружу — и от этих двух слогов лицо сразу стало горячим. 

Брат удивлённо расширил глаза и несколько секунд смотрел на меня. 

Потом ничего не сказал, а просто поднял руку и погладил по голове. 

Я застыла. 

Это прикосновение было таким знакомым и таким долгожданным, что хотелось, чтобы оно продолжалось ещё хоть немного. 

Но почти сразу лицо брата напряглось, будто он понял, что допустил ошибку. Он прикусил губу и торопливо убрал руку. 

«Ну почему так быстро…» 

Мне ведь нравилось, когда он меня гладил. 

Я проглотила разочарование, а брат, делая вид, будто ничего не произошло, сказал: 

— Посуду я сам помою. А ты отдохни. 

— Хорошо. 

Пришлось принять его заботу. 

Мне было тепло от того, что он так ко мне относится, и всё же в глубине души постепенно росло другое чувство. 

Если я ничего не делаю. 

Если ничем не помогаю. 

Если становлюсь бесполезной… 

…меня снова бросят.