Я прямо почувствовал, как внутри щёлкнул переключатель: «Помешательство на порядке — ВКЛ».
Я начал с комнаты, с самого заметного — горы одежды на стуле.
Это можно носить, это в стирку, это уже не по сезону, пора убирать. Без малейших колебаний я в считаные секунды разложил вещи на три кучки.
Дальше — хлам на полу.
Пустые коробки сплющил и сложил в стороне, валявшуюся косметику отправил в косметичку, непонятные обрывки бумаги — в мусорный пакет.
Я осторожно, но быстро отделял вещи от мусора, словно работал в группе разминирования.
Комната понемногу обретала нормальный вид.
В хаосе появлялся порядок. Начал проступать пол.
Испытывая какое-то странное блаженство, я перешёл к главной проблеме — огромной горе одежды на столе.
Легонько взялся за лежавшую сверху рубашку.
Странно.
Она не поднималась. Натянулась, будто за что-то зацепилась.
— … Это ещё что?
Я потянул чуть сильнее, и следом за рубашкой потянулись другие вещи. Штаны под ней. Даже носки с пола.
Я присмотрелся и понял, что дело куда хуже, чем я думал.
Вся одежда в комнате была связана между собой. Словно это один огромный живой организм.
Рукав рубашки на стуле был крепко связан с рукавом кардигана на кровати.
Край кардигана колготками привязан к шлёвке джинсов, валявшихся на полу.
Штанина этих джинсов каким-то загадочным узлом соединялась с воротом другой футболки.
Будто всю комнату затянула гигантская паутина.
Нет, это уже не просто гора одежды.
Такую инсталляцию можно смело выставлять в музее современного искусства под названием «Хаос».
Чтобы распутать эту гигантскую «одежную сороконожку», я для начала потянулся к узлу из колготок на крайней рубашке.
И тут…
— А!
Сэра, до этого тихо наблюдавшая из угла дивана, подскочила ко мне как пуля.
И вцепилась в рубашку, которую я как раз собирался отвязать.
— Доён! Это моя пижама!
— … Так это была пижама.
— Она такая мягкая. Хочешь потрогать?
Она улыбнулась и провела шёлковым рукавом по моей ладони с тыльной стороны. Похоже, пижаму она уже носила.
Ткань была прохладной и нежной. Но у меня почему-то холодок пробежал по спине.
— Нет, сейчас вообще-то не это важно…
Я увернулся от её рук и взялся за свитер, привязанный к джинсам с другой стороны.
Но стоило потянуть, как с противоположного конца неожиданно вылез маленький лоскут ткани с кружевами.
Я обомлел.
— А это-то зачем сюда привязано…
— О! Нашлись мои трусики!
Сэра ловко вытащила их и помахала у меня перед глазами, словно трофеем.
— Это лимитированная коллекция. Красивые, правда?
Мне в тот момент было совершенно плевать, какое бельё ей нравится.
Я просто хотел отвоевать у этого ада хоть пару квадратных метров.
Не обращая на неё внимания, я наконец сумел отделить один носок — кажется, хвост «сороконожки».
И только собрался его аккуратно сложить…
— Подожди!
Она выхватила носок у меня из рук.
— Он должен лежать там!
— … Что?
— Иначе я утром с той рубашкой запутаюсь.
Она как ни в чём не бывало снова связала носком рукав рубашки, которую я только что освободил, и шлёвку джинсов.
Я десять минут разбирал «сороконожку». Она за десять секунд восстанавливала её обратно.
… Щёлк.
В голове перегорел последний предохранитель здравого смысла.
Я забыл даже о том, что вообще-то убираюсь здесь за миллион вон.
Остался только Ким Доён — больной человек, который не выносит беспорядка.
И внутри у него теперь была одна лишь чистая ярость.
Я вздохнул. Очень глубоко и протяжно. Как старик, повидавший в этой жизни вообще всё.
— Сэра.
От моего низкого, холодного голоса Ли Сэра, уже снова сидевшая в углу дивана, вздрогнула.
Подняла на меня глаза.
— По-моему, это уже… перебор. Тебе не кажется?
Я поднял жуткую конструкцию «носок — рубашка — джинсы», которую она только что связала.
Я старался говорить спокойно, но злость всё равно слышалась в голосе:
— Ты можешь хотя бы объяснить, на что я сейчас смотрю? Это… Это какой-то новый перформанс? «Одеяния хаоса» или что?
Сэра крепко сжала губы.
А я продолжал. Мой режим уборки уже давно перегрелся.
— Слушай, ну подумай головой. Что тебе нужно сделать, чтобы утром надеть вон ту рубашку? Сначала развязать узел из колготок. Потом отцепить кардиган от шлёвки джинсов. Потом ещё отвязать от кардигана носок. Это вообще нормально?
— …
— Ты будешь пять минут только распутывать одежду! По-твоему, это удобно? Повесь рубашку на плечики, брюки — на вешалку для брюк. За десять секунд достанешь и наденешь. Так же нормальные люди делают!
Я шагнул ближе. Сэра ещё немного вжалась в угол дивана.
— И вот это.
Я ткнул пальцем в носок, который она только что привязала.
— Я только отвязал эту рубашку, а ты снова вяжешь к ней носок. Ты же её всю помнёшь! Это уже не просто бардак. Ты вещи портишь. Как ты вообще умудряешься ходить в таком мятом?
— Каждый день глажу…?
— А перед этим отсюда ещё и трусы вылезли. Мало того что бельё перемешано с уличной одеждой, так ты ещё связала штаны, которые валяются в пыли на полу, с вещами на кровати! Это квартира или контейнер для сбора старой одежды?
Я осёкся и провёл ладонями по лицу.
— И главное: я десять минут это распутывал. Десять. А ты за десять секунд связала всё обратно. «Чтобы не запутаться»? Так порядок для того и нужен, чтобы не путаться! Рубашку в шкаф! Носки в корзину для белья! И всё, ничего не перепутаешь! Зачем ты сама себе работу создаёшь? Зачем?
Я говорил тихо, хотя внутри всё кипело.
— Это… Это уже даже не лень. Это прямой вызов здравому смыслу. Ты понимаешь?
Последние слова холодно повисли в комнате.
Я выговорился. В комнате стало так тихо, что хоть бы кто вздохнул.
Не знаю, какое у меня было лицо. Но загнанная в угол дивана Ли Сэра смотрела так испуганно, будто вот-вот расплачется.
Ну что, теперь что скажешь? Давай, оправдывайся.
Или плачь от стыда. Нормальной реакцией было бы что-нибудь одно из двух.
Я сверлил её взглядом, ожидая ответа, и тут…
… Ой.
В дальнем уголке мозга вспыхнула тревожная лампочка.
«Миллион вон».
Чёрт. Я забыл.
Я же сюда зарабатывать пришёл.
Я опомнился и попытался сделать лицо поприветливее.
Я ещё подбирал слова, когда она сама подняла голову.
Причём совершенно не так, как я ожидал.
У неё в глазах стояли слёзы.
Плечи поникли. Нижняя губа чуть выпятилась.
И я услышал самый тихий и жалобный звук на свете:
— Ы-ы-ы…
Ч-что это?
???
Сирена, до этого оравшая в моей голове словно во время войны, вдруг оборвалась.
Вспыхнувшая ярость, пылающая жажда порядка — всё рассыпалось пеплом.
В голове осталось одно: «… Что происходит?»
Пока мой растерянный мозг пытался перезагрузиться, глаза Сэры наполнились слезами.
Казалось, ещё мгновение — и прозрачные капли покатятся одна за другой.
Та самая снежная королева из университета сейчас расплачется прямо передо мной.
Я ещё пытался в это поверить, когда она протянула руку и крепко ухватила меня за рукав.
— … Я больше не буду.
Она пробормотала это, низко опустив голову. Ещё и слова выговаривала как-то по-детски, нечётко.
— … Что?
— Мне стыдно стало, и я попробовала прибраться. Но… я не знаю, как это делается…
Она подняла голову и посмотрела прямо на меня мокрыми глазами.
То есть она отложила уборку на день, потому что и правда пыталась сначала что-то сделать сама?
— Только ещё хуже получилось… Но меня же никто никогда не учил… Я совсем не знаю, что делать…
Договорив, она обхватила мою руку и уткнулась в неё лбом.
Рука чуть опустилась под её весом. Даже сквозь ткань я чувствовал тепло её лба.
Это была совсем не та Ли Сэра, которую я знал.
Не та холодная богиня с первого ряда аудитории.
От такого неожиданного поворота голова пошла кругом.
Я почувствовал, как к лицу прилила кровь.
Так, погодите. Это какой-то новый вид манипуляции?
Или она в детство впала?
Если дома грязно, надо просто заплакать?
И это вдруг Ли Сэра?
Разве такое возможно?
Возможно.
С таким лицом, похоже, всё возможно.
Эти мокрые глаза, чуть приоткрытые губы вишенкой… И ещё эта детская, сбивчивая речь.
Никакого смысла… Чёрт, но смысл есть.
Когда девушка с таким лицом вот-вот расплачется, какие ещё нужны доводы? Вся злость, только что кипевшая внутри, беспомощно испарилась.
Уголки губ поползли вверх.
Это ещё почему меня так на улыбку тянет?
Все девушки такие? Или это она особенная?
Я перебрал все воспоминания за свои двадцать три года, но ответа не нашёл.
Если так продолжится, первым лопнет моё сердце.
Нужно как-то разрулить ситуацию.
Я уже был готов сдаться и постарался заговорить как можно мягче.
Выдохнул и сказал: