— Здравствуйте, я ваш новый учитель физкультуры, можете звать меня учителем Ваном… — Толстяк лишь мельком глянул в зал и неуверенно заговорил с кафедры.
Кафедра тоже была деревянная, полая — стоило на ней шевельнуться, и она издавала пронзительный скрип; внизу будто гнездились мыши, оттуда то и дело доносилось тихое шуршание.
Временами наверх выскакивали откормленные крысы — непонятно, чем их так раскормили.
Толстяк застыл от страха, боясь издать лишний звук.
Он даже не решался поднять голову на учеников — уткнулся в книгу и принялся читать вслух, совершенно неестественно.
— Практические занятия по физкультуре — это в основном упражнения для всего тела, нагрузка большая, возможны столкновения… контакты друг с другом, к тому же используется различный спортивный инвентарь…
В классе стояла полная тишина, слышалось только деревянное чтение, ни единого постороннего звука — будто он читал в одиночестве.
Урок длится целых сорок пять минут, невозможно всё это время обходиться без единого взаимодействия.
При этой мысли Толстяк осмелел и захотел поднять голову — посмотреть, чем заняты ученики.
Но едва он украдкой приподнял взгляд, как увидел, что все в классе уставились прямо на него.
Толстяк вздрогнул.
Он увидел, что лица этих людей уже посинели-позеленели, глаза выкатились, как у золотых рыбок, и все они, не отрываясь, смотрели на него — взгляды, казалось, готовы были вонзиться ножами ему в голову.
Толстяк на кафедре затрясся ещё сильнее, не смея поднять головы, и продолжил читать.
— Ученики с близорукостью, если… если не носить очки, можно…
— Учитель! — раздался звонкий голос у кафедры.
Услышав его, человек на кафедре словно онемел — отвечать он не смел и, делая вид, что ничего не слышит, читал дальше: — Можно посещать физкультуру, старайтесь не носить очки, если же обязательно нужно носить очки…
— Учитель! — Похоже, из-за того, что его проигнорировали, голос на этот раз звучал с раздражением.
Делать нечего, Толстяк медленно поднял голову и посмотрел на источник голоса: — Что такое?
Ученики перед ним уже снова стали нормальными, как обычные люди, подняли головы и внимательно слушали, будто тот торопливый взгляд был всего лишь галлюцинацией.
Голос принадлежал физкультурному старосте Лю Ли — он сидел за партой и, улыбаясь, поднял голову: — Учитель, вы так скучно рассказываете. Может, сыграем в игру?
Толстяк сглотнул: — В какую игру?
— «Передай цветок под барабан»: когда барабан замолкает, тот, у кого в руках цветок, должен рассказать что-то, чего больше всего не хочет, чтобы о нём узнали. И рассказ должен быть обязательно хуже, чем у предыдущего.
Говоря это, Лю Ли достал какой-то комок.
Толстяк пригляделся и только тогда разобрал, что в руках у того школьная куртка в крови, уже скомканная в шар — видимо, её и собирались использовать как «цветок».
— Учитель, садитесь сюда. — Лю Ли, не слушая возражений, подтащил Толстяка к своей парте. — Я буду стоять спиной к вам и стучать по доске. Когда стук прекратится, все должны замереть.
С этими словами он сунул окровавленную куртку в руки Толстяку: — Итак, учитель, начинайте.
Лю Ли повернулся, поднялся на кафедру и, стоя к ним спиной, принялся стучать по доске.
— Тук, тук, тук… — глухие звуки разнеслись по классу.
Толстяк тут же швырнул комок на соседнюю парту, словно это был ёж.
Под жуткий стук тук-тук комок школьной формы передавался по классу, пока барабан внезапно не смолк.
Толстяк сразу взглянул на того, у кого оказался «цветок».
Это был парень с квадратным лицом, на вид довольно застенчивый. Он встал, почесал затылок: — Что я больше всего не хочу, чтобы обо мне узнали…
— Однажды я стащил пять юаней и купил на них газировки в ларьке.
Сказав это, он, смущаясь, сел и бросил комок школьной формы соседу.
Барабан снова застучал — тук-тук, — неторопливо, в любой момент готовый остановиться.
Толстяк смотрел, как «цветок» подбирается к нему всё ближе, уже почти протянул руку, чтобы поймать и сразу отбросить, но тут стук оборвался.
На этот раз «цветок» опустился на парту девушки рядом с Толстяком.
Это была миниатюрная девушка, она, похоже, легко смущалась — на лице у неё играл румянец.
Она замялась и встала: — Я невзлюбила новорождённого братика и тайком поставила ему на щёку красную отметину, а родителям сказала, что это он сам себя.
«Дон-дон-дон» — снова зазвучал барабан.
Толстяк взял форму и второпях передал её соседу, и прошло ещё добрых десять с лишним секунд, прежде чем барабан стих.
— Я терпеть не могу всё пушистое. Собачонка тётки вечно лезла ко мне обниматься, и я тайком скормила ей куриные косточки. На следующий день у неё продырявило кишки, она дёргалась несколько дней и подохла.
От этих слов по спине Толстяка вдруг пополз холодок.
— Дон-дон-дон…
— Одну девчонку я особенно не выносила. Она держала в школе кролика и сама была труслива, как кролик. Я улучила момент, когда никто не видел, вытащила кролика, придушила его, выпотрошила и разложила внутренности у неё на парте. Она так перепугалась, что много дней не приходила на занятия.
Барабан всё продолжал стучать.
— У соседей кошка окотилась, свила гнездо на крыше. Котята вечно таскали у нас еду, и я их переловила, разбила им головы кирпичом, а потом швырнула обратно в гнездо кошке. Ха-ха-ха.
Руки Толстяка, которые он наконец-то унял, снова задрожали. Он неотрывно смотрел на свою парту, будто на ней лежали те самые котята с разбитыми головами.
— Дон-дон-дон…
— Те пять юаней, которые я стащила, на самом деле были из кармана старшеклассника. Я побоялась, что всё раскроется, и сказала ему, будто украла другая девочка. Потом эту девчонку толпой избили, сбросили с лестницы, она чуть ногу не сломала.
— Мой новорождённый братик вечно плакал. Каждый раз, как он начинал, я изо всех сил прижимала подушку к его голове, пока он не замолкал. Потом он всё реже подавал голос.
Окровавленная школьная форма раз за разом проплывала мимо Толстяка. Он сидел словно одеревеневший и слушал голоса одного за другим.
— Мой дед после инсульта ходил только с палкой, часто лежал в больнице, и после каждой выписки его привозили к нам. В доме от него было грязно, и стояла вонь. Я его страшно не любила. Когда он собрался выходить, я смазала маслом низ его палки. Я смотрела, как он поскользнулся на лестнице, покатился вниз, голова мотнулась в сторону — и он умер.
Эти ученики по-прежнему выглядели как обычные люди и самым обычным тоном перечисляли свои «подвиги», но Толстяка пробирало до костей, он почти перестал чувствовать собственное тело.
Он сидел как на иголках и хотел немедленно вырваться наружу, но не мог — ноги у него уже обмякли и тряслись.
Следующей заговорила снова та стеснительная девочка.
— Я так ненавидела брата, что скинула его с верхнего этажа и смотрела, как он с «шлёп» расплющился. А родителям потом сказала, что брата сбросила уже умершая бабушка. Родители даже ездили заказывать талисманы.
Да что за люди тут говорили?!
Толстяк обмяк всем телом и мечтал просто сползти на парту, но жалкие остатки инстинкта самосохранения заставляли его сидеть прямо, не смея шевельнуться.
И тут ему передали комок цветов.
Толстяк в замешательстве потянулся, чтобы отбросить его в сторону, но барабан вдруг оборвался.
Все одновременно повернули головы к нему.
У всех на лицах застыла одна и та же улыбка — одинаковый изгиб уголков губ, одинаковая величина глаз, выверенные до точности, как у улыбающихся кукол из одной партии.
— Учитель — все разом открыли рты: — Пришло время рассказать свою историю.
Со всех сторон в него впивались взгляды, будто каждый волосок на его голове был под наблюдением.
Тут и Лю Ли улыбнулся и обернулся.
— Если не сможешь рассказать, значит, ты не такой, как мы.
Все улыбались, но от этого бросало в дрожь.
Толстяк сильно вздрогнул и, заикаясь губами, начал: — Я…
— Я…
Глаза у всех открывались всё шире, в них появилось какое-то ожидание. Они с жаром разомкнули губы:
— Говори!
— Говори!
— Говори!
Словно заклинание, этот гул накрыл его целиком, и Толстяк, среди этих жутких лиц, сломался и выкрикнул:
— Я… я ничего не делал! Я не…
Но в тот самый миг, когда он, сломленный, уронил голову, от двери класса вдруг раздался голос —
— Чего вы там застыли?