# Глава четвёртая. Целитель

Его оставили в лагере — сначала на ночь, потом на неделю, потом навсегда, хотя слова «навсегда» никто не произносил. Просто однажды стало ясно, что миска у дальнего костра — его миска.

Он таскал воду, латал палатки, чистил котлы. Смотрел, как отряд уходит на задания и возвращается — не всегда целым, всегда живым. Слушал, запоминал, учил язык — жадно, слово за словом, как голодный ест. Ирида поглядывала на него издали и не торопила. Она умела ждать людей.

На первое задание его взяли просто посмотреть — «постоишь в стороне, увидишь, как мы работаем». Работа была обычной: гнездо тварей в ущелье, полтора часа грязного боя. В стороне он и стоял — до момента, когда одного из бойцов достали поперёк живота и отбросили к камням, за которыми прятался мальчик.

Кровь уходила из человека быстро, толчками. Мальчик не знал, что делать. Он знал только, что не хочет — не хочет, чтобы этот человек остывал, как остывали люди на улицах безымянной деревни из его снов. Он прижал ладони к ране, чтобы удержать кровь, чтобы она просто не выходила, пожалуйста, не выходи, —

— и под ладонями стало тепло.

Когда он убрал руки, раны не было. Даже шрама. Боец таращился на собственный живот, потом на мальчика, потом заорал так, что перекрыл шум боя:

— Да у нас целитель!

В тот же вечер у костра Ирида, улыбаясь, оглядела мальчика в его чистых белых одеждах и сказала громко, чтобы слышал весь лагерь:

— Раз ты не помнишь своего прошлого, в нашем лагере у тебя будет новое имя. Твой свет спасает жизни. Будешь Широиясу. А для своих — просто Широ.

Так у него появилось имя, данное новой семьёй и делом жизни: Широ. Он отзывался на него охотно: это было первое слово в его жизни, которое означало его самого.

Отряд решил, что подобрал обычного одарённого лекаря. Правда была куда больше, но правда никуда не спешила.

Она открывалась по кусочку. Однажды на привале, размышляя о защите лагеря, Широ сосредоточился на бурлившей в ладонях силе — и впервые сконденсировал чистый свет в твёрдый конструкт. В его руке родилась белая палка: гладкая, тёплая, прочная, как полированная кость, сотканная из сверхплотной маны Сияющих. Никто в отряде не понимал природы этой магии — даже сам Широ не ведал, что сотворил забытое оружие древних эпох, твёрдую материю из чистейшего света.

Мана Широ росла непрерывно, день ото дня, напоминая бурную реку в весеннее половодье: неостановимо, сама по себе. Сначала юноша радовался. Потом заметил, что радоваться нечему: сила фонила. Звери обходили его стороной. Чуткие бойцы косились. Он светился для всякого, кто умел смотреть, как костёр в ночной степи, — а мальчик, которого пять лет гнали, больше всего на свете не хотел быть заметным.

Ответ нашёлся на болотах, на рядовом задании.

Существо, которое отряд загонял три дня, оказалось странным созданием — круглым, словно шар, сундуком-мимиком с огромным зубастым ртом во всё тело. Монстрик не рвал плоть, он жадно пожирал чужую ману: втягивал её в свою бездонную пасть досуха, до серой кожи жертвы. Бойцы шарахались от него. Широ подошёл ближе.

Целитель увидел его душу: в ней не было злобы, только ненасытный вековой голод.

Широ протянул ладонь и предложил сделку:

— Я буду кормить тебя всей маной, что во мне лишняя. Отдавать без остатка. Ты будешь хранить её в себе: моя сила станет незаметной, твоё брюхо — сытым.

Тварь думала недолго. Так у Широ появился верный спутник — круглый живой сундук Чиби, толстеющий от месяца к месяцу монстрик, живая сокровищница, куда утекала лишняя сила и пряталось оружие. Фон погас. Звери перестали шарахаться. А в глубине хранилища, среди океана белой маны, Широ сотворил двоих светящихся созданий, похожих на острые золотисто-белые клинья-галочки, — просто затем, чтобы кто-то встречал его там, внутри, когда он приходит.

Вторую белую палку Широ сконденсировал через год упорных тренировок. Он спрятал обе в брюхе Чиби про запас.

Отряд менялся вокруг него — медленно, как меняется всё настоящее.

Здоровяк Бастиан однажды не выдержал: в ярости ударил кулаком в вековой дуб, согнулся от вспышки слепящей боли в груди, зарычал, что не потерпит чужой жалости, и ушёл в ночной лес. Отряд искал и уговаривал его до самого рассвета. Широ лишь молча смотрел на выжженный зелёный квадрат у него на груди — древний ограничитель силы и несокрушимый щит, отзывавшийся тупой болью в костях при каждом ударе на пределе, — и на душу за ним, всю в застарелых рубцах от вечного презрения к слабости. Некоторые раны не лечатся ладонями.

А худой зануда Аки с мечом и кинжалом пришёл сам.

Встал перед целителем — Широ уже было шестнадцать, и руки его к тому времени умели больше, чем весь лазарет иного города, — и сказал, глядя в землю:

— Возьми меня в ученики.

— Я лекарь, Аки, — покачал головой Широ. — Учись у мечников.

— Мечники учат бить. — Аки поднял глаза. — Я смотрел, как ты работаешь. Ты не проиграл ни разу. Никому. Даже смерти. Я хочу учиться этому.

Широ смотрел на него — на ровный, чистый, глубокий золотой свет, который заметил ещё в первый вечер, — и думал, что душа не ошиблась. Этот — не отступится.

Так у Широ появился ученик. Лагерь потешался неделю: нашёл, у кого учиться, у лекаря! Аки сносил насмешки, не мигая. Его преданность была особенной: молчаливой, упрямой и несокрушимой.

Широ обновил договор с Чиби — зубастый сундук сделался живым карманным миром. Теперь Широ мог призывать его на расстоянии, а из распахнутой пасти монстрика по первому зову срывались двое быстрых клиньев, разящих цель на манер живых сюрикенов. Наука шла своим чередом: Широ учил парня видеть потоки силы, бить точно по уязвимым каналам чужой плоти и беречь каждую каплю энергии. Аки махал клинком до кровавых мозолей, Широ эти мозоли лечил — и с каждым месяцем выпады ученика становились все экономнее, быстрее и смертоноснее.

Зелёный голем Мии всё так же неподвижно сидел у дальнего костра. Девочка никогда не покидала своей толстой брони и не проронила ни слова за все эти годы, но Широ чувствовал её тихое присутствие и не лез с расспросами, уважая чужое одиночество.

Шел пятый год его жизни в лагере. Отряд ходил на задания, спасал, дрался, хоронил редко и праздновал часто.

Приближался большой праздник — десятилетний юбилей лагеря, день, когда Ирида впервые собрала их всех под своим знаменем. Отряд ждал этой ночи, готовил костры и смолил факелы, предвкушая шумное веселье.

*Конец четвёртой главы.*