Сколько бы стальных путей Транссибирской магистрали ни уложили к этому времени, поезда начала двадцатого века и близко не поспевали за скоростями, привычными человеку двадцать первого столетия.

И тем не менее поезд требовал несравнимо меньше времени, чем путь пешком или морем, да и сама дорога изматывала куда слабее.

— Княжич… то есть Ваше Императорское Высочество. Скорый поезд из Петербурга до Харбина идет около одиннадцати дней. Я столько лет звал вас княжичем, что новый титул пока непривычно ложится на язык.

— Торжественной церемонии пожалования титула еще не было, так что формально я пока не великий князь.

— Формально, быть может, и нет, но вопрос ведь решенный, не так ли? Как бы то ни было, председатель Витте отправляется вместе с вами, так что и я поеду следом. Мы приняли исчерпывающие меры предосторожности, вплоть до пуска поезда-приманки, так что о безопасности можете не беспокоиться.

Само собой, ради этой поездки в Маньчжурию государь предоставил в мое распоряжение собственный императорский состав.

Отец распорядился прицепить не менее двенадцати вагонов — в точности так, как снаряжали поезд для его личных высочайших выездов, — но даже мне это показалось явным перебором, и я урезал его до девяти.

И тем не менее состав оставался истинным дворцом на колесах.

Само собой, раздельные кабинет и спальня, личная ванна, ватерклозет и даже отдельный вагон-ресторан с поварами из кремлевской кухни.

То, в чем эта эпоха уступала современности по части технологий, с лихвой компенсировалось немыслимым количеством прислуги и золота, так что подобное железнодорожное путешествие выходило, пожалуй, почище комфортабельных купе двадцать первого века.

Единственным истинным недостатком оставалась черепашья по современным меркам скорость.

Чтобы свести задержки к минимуму, следовало обернуться как можно скорее, поэтому, завершив сборы в рекордные сроки, я впервые в жизни ступил на подножку транссибирского экспресса.

Проводы младших сестренок, приехавших на вокзал проводить меня в путь, вышли простыми, но шумными.

Ольга раз за разом брала с меня слово, что я ни в коем случае не забуду писать письма, а Машенька упрямо всучила мне в ладонь листок со списком желанных подарков:

— Братец Миша, ты обязательно должен! Обещай!

Пока Настенька изо всех сил махала ручкой удалявшемуся перрону, состав плавно тронулся и покатил прочь из Петербурга.

Едва силуэты столичных соборов скрылись за горизонтом, Витте вальяжно опустился в кресло напротив меня:

— Что ж, путь неблизкий, самое время обсудить дела наперед.

Сквозь полированные стекла вагона лился солнечный свет, пока Сергей Юльевич раскладывал по столу пухлые папки с делами.

— Как я уже докладывал, первое, что нам жизненно необходимо выкачать из Корейской империи — это люди. Земли в Маньчжурии невпроворот, а работать некому.

— Значит, рабочая сила в приоритете. А как с железными дорогами?

— Принципиальное согласие на передачу железнодорожных концессий у нас в кармане, это лишь вопрос времени. Следом пойдут права на недра и портовые терминалы. Это позволит наладить морские перевозки сои куда эффективнее, чем сейчас.

Глаза Витте горели неподдельным азартом, пока он четко чеканил очередность задач.

— Кстати говоря, до меня дошли слухи, что министры, едущие к нам на поклон, занимают весьма видное положение при сеульском дворе.

— Тем проще будет договориться.

— Именно. Приручим верхушку — а низы подтянутся сами собой.

[— Похоже, все десять дней пути мы обречены слушать производственные планы. Старик явно поймал кураж.]

Когда с разбором хозяйственных вопросов было покончено, Витте вдруг отставил чашку и пристально посмотрел мне в глаза:

— К слову, Ваше Императорское Высочество… Скажу со всей откровенностью: я никогда бы не подумал, что вы — родной сын Его Величества.

— Неужели это столь поразительно?

— Да. В вас не было того… особого высокомерного душка, коим обычно разит от особ императорской фамилии.

Сергей Юльевич усмехнулся, вертя чашку в руках:

— А главное — вы слишком толковы. Полагаю, немало сановников сочли бы за великую беду то, что член правящей династии настолько блестяще ведет государственные дела.

Шутил он или говорил на полном серьезе, но следом Витте с легким сокрушением цокнул языком:

— Оттого лишь горше то обстоятельство, что вы лишены прав на престол.

— … Что?

[— У этого мужика вообще тормозов нет. Брякнуть такое вслух — верный способ схлопотать статью за государственную измену.]

— Несокрушимый самодержец, опирающийся на блестящих администраторов-технократов… Вот идеал, о котором я грезил всю жизнь. И Ваше Высочество подошли бы на эту роль как никто иной.

Он произнес это даже не понижая голоса, настолько невозмутимо, что не по себе стало уже мне.

— Впрочем, как наилучший паллиатив, Ваше Высочество может всемерно поддерживать государя наследника цесаревича. Этого будет довольно.

— … Господин председатель, это чересчур щекотливая тема. Вы уверены, что подобные речи прилично вести в поезде?

На мой настороженный упрек Витте лишь беспечно пожал плечами:

— Да какая разница? Я ведь не слепец.

Хитрая ухмылка тронула его губы, когда он вновь потянулся к чаю:

— К настоящему времени я прекрасно уяснил, кому на самом деле беззаветно предан здешний конвой охранки.

Иными словами, старый лис был на сто процентов убежден: ни единое оброненное здесь слово не выйдет за пределы вагона.

Что ж, человек, пробившийся на вершину власти в империи исключительно собственным умом, обладал звериным чутьем, куда более тонким, чем у заурядных людей.

— Признаться, поначалу я решительно не мог взять в толк: зачем государю понадобилось взрывать эту бомбу именно сейчас?

— И к чему же вы пришли?

— Глядя на плоды — все стало кристально ясно. Стоило сделать шаг назад, и передо мной предстала вся картина целиком.

Витте раскрыл ладонь и принялся методично загибать пальцы:

— Посудите сами. Дворянство так увлеклось толкованием тайных замыслов царя, что окончательно раскололось и не способно и пальцем пошевелить. А столичный бомонд? Он стоит на ушах!

Тут он не погрешил против истины: после заседания совета аристократы начисто потеряли ориентиры.

— Но самое гениальное кроется в другом.

Витте подался вперед, понизив голос:

— Прежде ни вельможи, ни простой люд особо не жаловали Ее Величество государыню императрицу, не так ли? А теперь народная любовь к ней взлетела до небес!

— Вы правы… До меня тоже доходили слухи, что императрицу нынче превозносят на каждом углу.

— Вот именно! За всю свою жизнь я не припомню, чтобы народ расточал государыне столько искренних восторгов!

Еще бы.

Царь привел во дворец бастарда, а великодушная императрица приняла чужое дитя и воспитала как родного сына — эта трогательная сказка облетела весь Петербург.

Никто не знал, сколько терний и интриг стояло за этим на самом деле, да никого это и не волновало.

И для дворян, и для мужиков картина рисовалась кристально простой:

Царь оступился в молодости — святая женщина приняла ребенка как родного и обогрела материнской лаской!

Иного истолкования в народе быть просто не могло.

— Моя супруга рассказывает, что даже светские львицы нынче плачут в платочки: мол, как же мы ошибались в государыне, как слепы мы были! Некоторые дамы каются, что прежде судачили о ней дурное, не ведая величия ее души!

Со стороны это и впрямь выглядело невиданным, почти нечеловеческим христианским всепрощением.

[— Господи помилуй, а мы-то, грешные, и не знали… *хнык*!]

Витте допил чай и благоговейно вздохнул:

— И потому я пришел к твердому убеждению: Его Величество действовал, заранее просчитав абсолютно все эти последствия.

— Вот как… Вы так полагаете?

— Иного объяснения нет и быть не может! Одним лишь признанием бастарда государь связал дворян по рукам и ногам, перевернул весь столичный бомонд и вознес авторитет императрицы на недосягаемую высоту! Будь все это простой случайностью — это пугало бы куда сильнее любого злого умысла.

Удивительно, как глубокомысленная аналитика способна превратить банальную семейную сумятицу в гениальную гроссмейстерскую партию.

— … Приходится признать: я прискорбно недооценивал государя. Подумать только, насколько близоруким было мое знание человеческой натуры! Благодаря Его Величеству я осознал, сколь многому мне еще предстоит учиться на склоне лет.

Ну и как прикажете сказать ему правду?

Не брякнуть же экс-министру, что царь затеял весь этот балаган лишь потому, что до смерти хотел спихнуть нудную корейскую проблему на плечи своего первенца?!

Что мне оставалось делать?

— Его Величество всегда зрит в самый корень, — не моргнув глазом, подтвердил я.

Мне ничего не оставалось, кроме как продолжать раздувать культ венценосного гения Николая на всю империю.

— Кто бы мог подумать, что на закате дней судьба сведет меня со столь великим монархом? Ха-ха-ха!

Раз уж сам Витте купился на эту иллюзию со всеми потрохами, что говорить об остальных жителях империи.

Мощнейший ореол святости и гениальности способен похоронить под собой любую правду.

Да и с моей колокольни было только на руку, если Николая II нарекут величайшим государем в истории династии.

К тому же, суди по плодам: кто посмеет оспорить факты? Даже зародись у кого тень сомнения — на что ему опереться?

А уж когда Маньчжурия и Корея окончательно превратятся в личную вотчину царствующего дома, этот миф забьют в гранит намертво.

Какова бы ни была правда, если весь мир истово верует в одно и то же, разве эта вера сама по себе не становится реальностью?

— Ах да… Мы отвлеклись на постороннее, и я едва не забыл главное. Мы не можем знать наверняка, какие тайные замыслы таят корейские министры, так что вам, Ваше Высочество, не следует ослаблять бдительность.

— Разумеется. Не беспокойтесь.

[— Я больше беспокоюсь о том, как бы эти прохвосты не завернули нам всю свою страну в подарочную бумагу прямо на первой встрече.]

По совести говоря, я и сам знал их лишь по учебникам истории из памяти Сонджуна, так что мне до смерти хотелось поглядеть, на что способны эти перебежчики вживую.

Что ж, послушаем их речи.

…

Спустя одиннадцать дней пути наш поезд прибыл в Харбин, встретивший нас кипучей стройкой.

Едва сойдя на перрон, я оказался за столом приготовленной залы переговоров, лицом к лицу с пятью сановниками, прибывшими из Корейской империи.

«Пять предателей Ыльса»… вернее, в этой реальности их впору было величать «Пятью предателями года Пёнъо». Их феноменальный талант умасливать сильных мира сего превзошел все ожидания.

Пятерка приволокла с собой собственного переводчика, и едва опустившись на стулья, они принялись наперебой расточать патоку:

— Ваше Императорское Высочество, сие есть лишь ничтожная крупица нашей искренней преданности, но мы молим вас принять сей дар!

Ли Джиён первым развернул длинный шелковый свиток, испещренный бесконечными сиджо во славу государя Николая II:

— Сии вирши сложены в честь мудрейшего владыки России! Сколь бы ни были они несовершенны, молю Ваше Высочество узреть в них беззаветное благоговение ничтожного раба пред великим благородным мужем Поднебесной…

Разумеется, этим дело не ограничилось.

Едва на столах выросли горы чосонских диковин, как следом полились торжественные оды уже в честь моего назначения наместником на Дальнем Востоке!

Но и это было лишь прелюдией.

— Сей свиток ничтожные рабы подготовили в единодушном согласии, уповая внести скромную лепту в процветание Маньчжурии!

Развернув поданную Паком Чесуном бумагу, я обнаружил подробнейший, расписанный по пунктам план отправки корейских рабочих на сибирские и маньчжурские стройки.

Сколько душ, в какие сроки и по каким трактам надлежит перебросить.

Они расстарались настолько, что заранее подготовили то, о чем мы их даже не просили!

Финальный аккорд взял Ли Ванён:

— Ничтожный раб с давних пор благоговел пред сиятельной славой Вашего Превосходительства господина Витте! Поистине, ваше превосходительство — учитель, коему я всем сердцем служу в своих помыслах!

[— Этот шельма буквально слово в слово цитирует то, что в нашей истории пел Ито Хиробуми!]

— И к Вашему Императорскому Высочеству, великому князю, дерзнет ли ничтожный слуга обратиться с мольбой? Не осчастливите ли вы меня каллиграфической надписью собственной августейшей руки? Я желал бы сделать ее священной реликвией рода и передавать потомкам из поколения в поколение!

Сделать семейной реликвией почерк одиннадцатилетнего мальчишки!

Вот что значит работа профессионалов высшего пилотажа.

[— Я сам в прошлой жизни, когда вел дела в России, частенько прибегал к подобной лести. Работает безотказно.]

Чего не отнимешь: в искусстве лизоблюдства навык решает все. Русская дипломатия, привыкшая к напыщенной чопорности, едва не поплыла под сокрушительным натиском этих предателей-рейнджеров, оттачивавших поклоны перед сюзеренами на протяжении веков.

Когда ураганный шквал славословий, пробивший на слезу даже циничного Сонджуна, наконец иссяк, мы с Витте принялись досконально изучать привезенные бумаги.

Однако по мере того как Сергей Юльевич перелистывал страницу за страницей, лицо его принимало все более озадаченное выражение:

— Так-так… Вот это номер.

— В чем дело?

— Как ни крути, здесь кроется нечто несусветное. Разве такое вообще возможно? Как государственные мужи могут с такой легкостью, без единого встречного условия отдавать концессии собственной страны?!

Витте буравил бумаги взглядом, полным глубочайшего подозрения.

У него что, культурный шок случился?

— Ваше Высочество, умоляю вас: задействуйте агентурную сеть охранки и досконально проверьте этих пятерых!

— Проверить? С какой стати?

— Все это чересчур подозрительно! Как минимум один… нет, двое из них наверняка подосланы корейским императором в качестве лазутчиков!

— Неужели? А разве не могут все пятеро быть просто отпетыми иудами, чьи имена войдут в историю как синоним предательства?

Будь у каштанового монарха хоть капля ума, чтобы заслать шпиона в такой ситуации, разве сел бы он в такую глубокую лужу?

Однако Витте, чье сознание оставалось сковано банальным здравым смыслом европейца, со снисходительной улыбкой покачал головой:

— Ваше Императорское Высочество феноменально одарены, но вы еще слишком юны и не знаете изнанки мира. Поверьте моему государственному опыту: не бывает на белом свете такого, чтобы все пять ключевых министров державы поголовно оказались подобными предателями.

— Вот как?…

— Дознание тотчас выведет их на чистую воду! И в этих бумагах наверняка запрятана какая-то хитроумная западня!

Витте прямо-таки пылал боевым духом: мол, нашли дурака, меня на мякине не проведешь!

— Я явлю им, на что способен русский министр! Никакой восточной хитрости не укрыться от моего взора!

И, разумеется…

Спустя двое суток скрупулезнейшей проверки вердикт гласил: привезенные корейцами бумаги были чисты, как стеклышко, без малейшей крупицы обмана.

— … Что? Да быть того не может!

Уверенность во взгляде Витте сменилась полнейшим ступором.

Неужели все пятеро, в едином порыве холуйского восторга, действительно искренне желали сдать свою родину России со всеми потрохами?!

— Господин председатель, вам удалось найти что-нибудь подозрительное?

— … Умоляю, дайте мне еще немного времени! Я убежден, что один или двое из них ведут двойную игру!

Да хоть сто дней проверяй — ничего ты там не найдешь.

Оставив ошеломленного Витте наедине с его крушением картины мира, я углубился в реальные статьи привезенных договоров.

Говорят, собери пятерых — и среди них непременно сыщется один подлец. Но как, черт побери, получилось, что подлецами оказались все пятеро до единого?!

Впрочем, какими бы мерзавцами они ни были, в текущий момент их полезность зашкаливала, так почему бы не выжать из них все до последней капли?

Великим реформам и грандиозным стройкам всегда нужны люди, готовые взять на себя роль отъявленных злодеев.

[— Уж поверь, лучшей труппы на роль записных негодяев и сыскать невозможно.]

А то нет! Я был совершенно уверен, что со своими обязанностями они справятся лучше кого бы то ни было на свете.

Счетоводство — бухгалтерам, лекарства — аптекарям, защиту в суде — стряпчим.

А государственную измену — записным предателям.

Уж вы постарайтесь, голубчики: соберите на себя весь народный гнев сполна!