Зал Верховного Магического Совета был огромным. Не просто большим — именно огромным, подавляющим. Куполообразный потолок терялся в полумраке, и казалось, что он уходит в бесконечность. Стены, облицованные тёмным камнем, были украшены барельефами — сцены из истории магии, лица великих архимагов прошлого, символы Искусств, давно забытых и запрещённых. Свет проникал сюда через высокие узкие окна, но его было мало — он словно боялся этого места, боялся тех, кто здесь собирался.

В центре зала, на невысоком постаменте из чёрного мрамора, стоял Ксавиан Вэлмонт.

Он не смотрел по сторонам. Не нервничал. Не переминался с ноги на ногу. Он просто стоял, заложив руки за спину, и на его лице играла та самая улыбка — ленивая, насмешливая, с лёгкой долей превосходства. Его белоснежный мундир с золотой вышивкой казался вызывающим в этом мрачном зале, как яркое пятно на выцветшей картине. И он это знал. И ему это нравилось.

Вокруг него, на возвышениях, полукругом, сидели члены Верховного Магического Совета.

Их лиц не было видно. Только силуэты в тёмных мантиях, только руки, лежащие на подлокотниках кресел, только глаза — холодные, оценивающие, смотрящие сверху вниз. Они не были врагами. Они не были злодеями. Они были просто… Советом. Людьми, которые привыкли, что их слово — закон. Людьми, которые не любят, когда кто-то стоит выше них.

А Ксавиан стоял. И он был выше. Не физически — хотя и это тоже. Он был выше по праву силы. По праву таланта. По праву того, что он мог уничтожить любого из них, не вспотев. И они это знали. И это бесило их больше всего.

— Ксавиан Вэлмонт, — произнёс один из них. Голос был сухим, скрипучим, как у человека, который давно разучился говорить с кем-либо, кроме равных. — Вы понимаете, зачем вас вызвали?

Ксавиан не ответил сразу. Он медленно перевёл взгляд с одного силуэта на другой, словно оценивая. Словно прикидывая, кто из них сегодня будет его главным оппонентом. А потом улыбнулся ещё шире.

— Понятия не имею, — сказал он. — Но, судя по тому, как вы все тут собрались, словно вороны на падаль, — что-то важное. Или что-то, что вы считаете важным. Что, в общем-то, одно и то же.

Тишина. Напряжённая, звенящая. Кто-то из Совета шумно вдохнул. Кто-то, наоборот, задержал дыхание.

— Вы позволяете себе слишком много, Вэлмонт, — произнёс другой голос. Женский. Холодный, как лёд. — Мы не «вороны». Мы — Верховный Магический Совет. И вы обязаны нам уважением.

— Обязан? — Ксавиан склонил голову набок, словно обдумывая это слово. — Интересно. А я всегда думал, что уважение нужно заслужить. Или, по крайней мере, иметь для него основания.

Он пожал плечами.

— Но, возможно, я ошибаюсь. Возможно, в вашем мире уважение — это то, что выдаётся вместе с должностью. Как мантия. Как кресло. Как право смотреть на всех сверху вниз.

Он сделал паузу, и его улыбка стала острее.

— Только вот беда, — добавил он тихо. — Мантия не делает вас умнее. Кресло не делает вас мудрее. А право смотреть сверху вниз… — он поднял глаза, и его взгляд прошёлся по рядам Совета, — …не делает вас выше. Просто выше вас никого нет. Кроме меня.

В зале повисла тишина. Такая, что стало слышно, как где-то в вышине, под куполом, сквозняк шевелит пыль.

— Довольно, — произнёс третий голос. Этот был старше остальных. Усталее. Но в нём была та тяжесть, которая заставляет умолкнуть даже самых дерзких. — Мы здесь не для того, чтобы выслушивать ваши оскорбления, Вэлмонт. Мы здесь для того, чтобы решить судьбу мальчика. Оливера Вейнрайта.

Ксавиан кивнул. Медленно. Словно соглашаясь.

— Наконец-то, — сказал он. — А то я уж думал, что вы собрались обсуждать погоду. Или, — он обвёл рукой зал, — что-то столь же увлекательное. Например, какую мантию надеть на следующее заседание. Шёлк или бархат? Я, знаете ли, всегда предпочитал шёлк. Он меньше шуршит, когда вы пытаетесь казаться важными.

— Вэлмонт! — Голос, который произнёс это, был полон ярости. — Ещё одно слово, и…

— И что? — Ксавиан резко повернулся к говорившему, и его улыбка исчезла. Впервые за всё время. — Что вы сделаете? Отстраните меня от должности? Вышлете из Академии?

Он сделал шаг вперёд, и его голос, обычно ленивый и насмешливый, стал твёрдым.

— Вы можете попробовать. Но давайте будем честны: вы не сделаете этого. Потому что без меня ваша драгоценная Академия — просто школа для одарённых детей. Без меня ваши миссии проваливаются. Без меня Бездна, которая затихла, снова начнёт расширяться. И вы это знаете. Вы все это знаете. Так что давайте прекратим этот фарс. Вы не будете мне угрожать. А я не буду тратить время на то, чтобы вас унижать. Хотя, — он снова улыбнулся, — это было бы забавно.

Он вернулся на своё место — в центр зала, на постамент. И снова заложил руки за спину.

— Итак, — сказал он. — Оливер Вейнрайт. Мальчик, который чуть не убил своего обидчика. И которого вы хотите казнить.

— Он опасен, — сказал первый голос. — Он не контролирует свою силу. Он — аномалия. И, что хуже всего, как стало известно, он — сын убийцы. Кровь не лжёт, Вэлмонт. Вы это знаете не хуже нас.

— Кровь не лжёт, — повторил Ксавиан. — Красивая фраза. Прямо для надгробия. Только вот… — Он помолчал. — Скажите мне, уважаемые члены Совета, а вы сами — вы контролируете свою силу? Всегда? Каждый миг? Каждую секунду своей жизни?

Молчание.

— Нет, — ответил он сам себе. — Не контролируете. Никто не контролирует. Даже я. Особенно я. Сила, особенно магическая, — это не ручная зверушка, которую можно посадить на цепь. Это… — он подбирал слово, — …это океан. И мы все в нём плаваем. Кто-то умеет держаться на поверхности. Кто-то тонет. А кто-то… — он посмотрел на Совет, — …кто-то строит плотины и думает, что победил океан. Но океан всё равно найдёт путь. Рано или поздно.

— К чему вы клоните? — спросил третий голос.

— К тому, — сказал Ксавиан, — что мальчик не виноват. Он не просил эту силу. Он не знал, что с ней делать. Он просто… оттолкнул. Оттолкнул того, кто его бил. Того, кто его унижал. Того, кто говорил ему, что он — ничтожество. И его сила, которая спала в нём шесть лет, проснулась. Не потому, что он хотел убить. А потому, что он хотел выжить. — Он сделал паузу. — Вы когда-нибудь хотели выжить, члены Совета? По-настоящему? Так, чтобы весь мир сузился до одной мысли: «я должен дышать»? Я — да. И я знаю, что в такие моменты не думаешь о последствиях. Ты просто… действуешь.

— Это не оправдание, — сказал женский голос. — Он чуть не убил человека.

— Не оправдание, — согласился Ксавиан. — Но и не преступление. Это… — он снова подбирал слово, — …несчастный случай. Трагедия. Ошибка. Назовите, как хотите. Но это не то, за что казнят. Это то, за что учат.

— Учат? — переспросил первый голос, и в нём послышалось недоверие. — Вы предлагаете учить его? Мальчика, который не контролирует свою силу? Мальчика, который может убить кого угодно, стоит ему только захотеть?

— Я предлагаю, — сказал Ксавиан, и его голос стал тише, но от этого весомее, — чтобы вы перестали бояться. Бояться того, чего вы не понимаете. Бояться того, кто не такой, как вы. Бояться силы, которая может быть использована против вас.

Он сделал шаг вперёд.

— Вы хотите казнить его, потому что вам страшно. Страшно, что он может стать сильнее вас. Страшно, что он может выйти из-под контроля. Страшно, что он — не вы. — Он помолчал. — Я знаю этот страх. Я живу с ним каждый день. Потому что я тоже — не вы. Я тоже — сильнее. Я тоже — вне контроля. И вы боитесь меня. Боитесь, но терпите. Потому что я вам нужен. А он — нет. Он — просто мальчик. Ребёнок. Сирота. Сын убийцы. Идеальная жертва. Идеальный козёл отпущения. Идеальный способ показать, что Совет всё ещё что-то решает. Что Совет всё ещё силён. Что Совет всё ещё… — он усмехнулся, — …нужен.

Тишина.

Долгая. Такая, что стало слышно, как где-то за стенами зала, в коридорах Академии, кто-то уронил книгу. Как ветер шевелит листья за окном. Как бьётся сердце — не его, их. Членов Совета. Тех, кто привык быть сверху. Тех, кто вдруг оказался внизу.

— Вы закончили? — спросил третий голос. Устало. Почти обречённо.

— Нет, — сказал Ксавиан. — Я только начал.

Он сделал ещё один шаг вперёд.

— Вы хотите казнить его. Я понимаю. Это просто. Это быстро. Это решает проблему. Но давайте на минутку представим, что будет, если вы это сделаете. Вы убьёте мальчика. Ребёнка. Шестнадцатилетнего подростка, который всю жизнь терпел побои и унижения. Вы убьёте его за то, что он защищался. Вы убьёте его за то, что он не знал, как контролировать силу, которую вы сами не понимаете. И что потом? Что вы скажете его отцу? Ах да, его отец мёртв. Казнён шесть лет назад. За убийство, которое он совершил, защищая других. Поверьте, я раздобыл достаточно информации, чтобы понять, насколько этот мир прогнил. Вы убьёте сына за то, что он похож на отца. Ребёнка за то, что он родился не таким, как все. Вы убьёте… — он помолчал, — …будущее. Потому что этот мальчик, этот Оливер Вейнрайт, — он может стать чем-то большим. Чем-то, чего вы боитесь. Чего вы не понимаете. Чем-то, что может изменить этот мир. Или разрушить его. Но это будет его выбор. Не ваш. Не мой. Его. И если вы убьёте его сейчас, вы отнимете у него этот выбор. Вы отнимете у него всё. И тогда… — он развёл руками, — …тогда вы ничем не лучше Бездны. Потому что Бездна тоже не даёт выбора. Она просто убивает. А вы… вы же не Бездна. Вы — Совет. Вы — те, кто должен защищать. А не убивать.

Он замолчал. И в этой тишине, которая наступила после его слов, было что-то новое. Не враждебность. Не страх. Что-то, что было похоже на… задумчивость.

А потом третий голос — тот, усталый, старший, — произнёс:

— Что вы предлагаете, Вэлмонт?

Ксавиан улыбнулся. Не той ленивой, насмешливой улыбкой, которой он одарил их в начале. Другой. Более тёплой. Более человеческой.

— Я предлагаю, — сказал он, — чтобы вы дали ему шанс. Не потому, что он его заслуживает. А потому, что вы — не Бездна. Вы — Совет. И вы должны быть лучше.

Он сделал паузу.

— Я беру его под свою опеку. Я буду его учителем. Я научу его контролировать свою силу. Я сделаю из него… — он снова улыбнулся, — …что-нибудь. И если я ошибусь, если он не справится и снова причинит вред кому-то, кто этого не заслуживает… — Его голос стал твёрдым. — Тогда я сам его остановлю. Лично. И вы сможете присутствовать при этом. В качестве зрителей. Потому что, — он обвёл их взглядом, — я не собираюсь перекладывать свою ответственность на других. В отличие от некоторых.

Тишина.

А потом — первый голос. Тот, сухой и скрипучий. Но теперь в нём не было враждебности. Только усталость.

— Вы понимаете, что просите нас пойти против наших же законов? Против наших же принципов?

— Понимаю, — сказал Ксавиан.

— Вы понимаете, что если вы ошибаетесь, то падёте вместе с ним? Что ваша репутация, ваша карьера, ваша жизнь — всё это будет поставлено на карту?

— Понимаю, — повторил Ксавиан.

— И вы всё равно это делаете?

Ксавиан посмотрел на него. Долго. А потом сказал — тихо, почти шёпотом:

— Я делаю это не ради него. И не ради вас. И даже не ради себя. — Он помолчал. — Я делаю это потому, что когда-то давно, очень давно, был в моей жизни один человек. Он не был моим отцом. Не был моим учителем. Он был… — Ксавиан запнулся, и на его лице мелькнуло что-то, чего там не было раньше. Что-то, что было похоже на боль. — …он был тем, кто однажды поверил в меня. Когда я сам в себя не верил. Когда я был… — он снова помолчал, подбирая слово, — …не тем, кем вы меня сейчас видите. И он дал мне шанс. Шанс, которого я не заслуживал. Не потому, что я был особенным. Не потому, что я был гением. А потому, что он видел во мне что-то, чего я сам не видел. И он… — Ксавиан замолчал. Долго. Так долго, что члены Совета начали переглядываться. А потом он поднял голову, и его глаза были такими же, как всегда. Но что-то в них изменилось. Что-то, что было похоже на… пустоту. — …он умер. И я не смог его спасти. Не смог отплатить ему тем же. Не смог… — он замолчал, и его голос, обычно ленивый и насмешливый, стал тихим. — …не смог быть рядом, когда ему было нужно. Я был слишком занят. Слишком уверен, что у меня есть время. Что он подождёт. Что я успею. — Он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Я не успел. И теперь… — он снова помолчал, — …теперь я хочу сделать то, что он сделал для меня. Для кого-то другого. Потому что кто-то должен. И если не я, то кто?

В зале повисла тишина. Но не та, что была раньше — не враждебная, не напряжённая. Другая. Было прекрасно слышно, как кто-то из членов Совета — тот, что сидел слева, — медленно, очень медленно, откинулся на спинку кресла. Как другой — тот, что справа, — сжал подлокотник так, что побелели костяшки.

Они знали. Конечно, они знали.

— Вэлмонт, — произнёс третий голос. Тот, усталый, старший. И в этом голосе теперь не было ни холода, ни власти. Только что-то, что было похоже на… осторожность. — Вы говорите о…

— Я говорю о том, о ком говорю, — перебил его Ксавиан. Резко. Так, что даже воздух в зале стал другим. — И вы прекрасно понимаете, о ком. Все вы.

Он обвёл их взглядом, и в его глазах не было ни насмешки, ни вызова. Только усталость.

— Вы знаете, кто он. Вы знаете, что он сделал. Вы знаете, где он сейчас. И вы знаете, что я… — он замолчал, и его голос стал тихим. — …я не смог быть рядом, когда ему было нужно.

Он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь.

— Я не успел.

И вот тогда Совет замер.

Не потому, что Ксавиан сказал что-то новое. Не потому, что он раскрыл какую-то тайну. А потому, что он сказал «умер».

И Ксавиан это знал. Он не мог не знать.

— Вэлмонт, — произнёс женский голос, и в нём теперь не было холода. Была растерянность. — Вы… вы понимаете, что говорите?

— Я знаю, что я сказал, — ответил Ксавиан. Он не смотрел на неё. Он смотрел куда-то в сторону, словно видел что-то, чего не видели они. — И я знаю, что вы хотите сказать.

Тишина.

А потом третий голос — тот, усталый, старший, — произнёс:

— Хорошо. Мальчик ваш. Но помните, Вэлмонт. — Голос стал жёстче. — Мы будем наблюдать. Мы будем ждать. И если вы оступитесь… — Он сделал паузу. — Мы не забудем.

Ксавиан кивнул. Медленно. Словно принимая условие.

— Я бы не ожидал ничего другого, — сказал он. И, повернувшись, пошёл к выходу. Его шаги, звонкие, уверенные, эхом разносились по огромному залу. А когда он уже почти дошёл до двери, он остановился. Не обернулся. Просто остановился.

— И ещё, — сказал он, и его голос теперь был серьёзным. — Вы можете сколько угодно смотреть на меня сверху вниз. Можете сколько угодно считать меня выскочкой. Можете сколько угодно бояться.

Он помолчал.

— Но запомните одну вещь. Мальчик, которого вы хотели убить… он не чудовище. Не сын убийцы. И не аномалия. Он — просто ребёнок. Ребёнок, который всю жизнь ждал, что кто-то придёт и спасёт его. И никто не пришёл. — Он наконец обернулся, и его глаза вспыхнули. — Так что теперь я приду. И, клянусь вам, я не опоздаю.

Он вышел. Дверь за ним закрылась с тихим, почти нежным щелчком.

А Совет остался сидеть в тишине. И в этой тишине, где-то в глубине, за слоями мантий и лет, что-то шевельнулось. Что-то, что было похоже на… стыд.

Ксавиан вышел из зала и остановился. Просто остановился, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и закрыл глаза. На мгновение — всего на одно мгновение — с его лица исчезла та самая улыбка. Исчезла ленивая насмешка, исчезло превосходство. Остался только человек. Уставший. Вымотанный. Тот, кто только что играл роль перед теми, кого не уважает, и ненавидел каждую секунду этой игры.

— Чтоб вас всех, — прошептал он тихо, почти беззвучно. — Чёртово сборище бездарных старцев…

Ксавиан выдохнул — долго, медленно, словно выпуская из себя весь тот яд, который накопился за время разговора. А потом открыл глаза. И снова стал собой. Или, вернее, тем, кем привык быть. Тем, кем его знали. Тем, кем он позволял себя знать.

И в этот момент он увидел Оливера.

Мальчик стоял в нескольких шагах от него, прислонившись к противоположной стене. Его руки были опущены, но одна — правая — слегка приподнята, словно он всё ещё чувствовал то рукопожатие. То прикосновение. И смотрел на неё так, словно видел впервые. Словно пытался понять, что это было. Что он чувствует.

Ксавиан наблюдал за ним молча. Секунду. Две. Три. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, которая могла означать всё что угодно.

— Ну что, — сказал он, отталкиваясь от стены. — Рассматриваешь? Правильно. Это теперь твоя рука. Твоя сила. Твоя проблема. И, — он сделал шаг вперёд, — моя головная боль. Потому что с этого момента, мальчик, ты в моём подчинении. Полном. Абсолютном. И безоговорочном.

Он склонил голову набок.

— Ну, почти. Не думай, что я собираюсь тебя опекать. Я не нянька. Я, знаешь ли, учитель. И у меня есть определённые методы. Некоторые из них могут показаться тебе… — он подбирал слово, — …жёсткими. Но, — он пожал плечами, — ты сам выбрал. Точнее, я выбрал за тебя. Так что теперь не жалуйся.

Оливер не ответил. Он всё ещё смотрел на свою руку. А потом поднял глаза. И в его взгляде, светло-голубом, усталом, было что-то, чего Ксавиан не ожидал. Не страх. Не надежда. Что-то другое. Что-то, что было похоже на… вопрос. На тот самый вопрос, который он не решался задать.

— Ральф, — произнёс Оливер тихо. Голос его был ровным, но в нём слышалась дрожь. — Тот мальчик. Которого я… — он замолчал, не в силах закончить.

Ксавиан посмотрел на него. Долго. А потом сказал — холодно, почти безразлично:

— Мёртв.

Оливер замер. Его лицо побледнело. Руки, которые только что сжимались в кулаки, разжались. И в его глазах, только что таких спокойных, вспыхнул ужас. Настоящий. Животный. Тот самый ужас, который приходит, когда понимаешь, что сделал что-то непоправимое.

— Что… — начал он, и голос его сорвался. — Я… я не хотел…

Ксавиан выдержал паузу. Долгую. Такую, что Оливер успел представить себе всё — суд, приговор, темницу, верёвку. А потом улыбнулся. Широко. До ушей.

— Видел бы ты своё лицо, — сказал он. — Готов поспорить, ты сейчас придумывал, как будешь объяснять это суду. Или, может, уже представлял, как тебя ведут на казнь.

Он усмехнулся.

— Расслабься. Я пошутил.

Оливер моргнул. Один раз. Другой. Его лицо медленно приобретало выражение, которое обычно бывает у человека, который только что узнал, что его разыграли. И не знает, злиться ему или смеяться.

— Что? — выдавил он.

— Ральф жив, — сказал Ксавиан, и его улыбка стала чуть мягче. — Ну, относительно жив. Он в коме. Сломанные рёбра, рука, ключица. Сотрясение. Врачи сначала думали, что он не выживет. Но я подключил своих людей. Лучших. Он будет спать ещё несколько дней. Может, неделю. Но он выживет.

Он помолчал.

— Я позаботился об этом. Не потому, что мне его жаль. Не потому, что он хороший человек. А потому, что мне не нужно, чтобы ты начинал свою новую жизнь с мыслью, что ты убийца. — Он сделал паузу. — У нас с тобой будет достаточно времени, чтобы ты стал кем-то другим. Кем-то, кем ты сам захочешь стать. Но не убийцей. Не сейчас. Не так.

Оливер молчал. Он смотрел на Ксавиана, и в его глазах, всё ещё испуганных, что-то менялось. Что-то, что было похоже на… благодарность? Или на что-то более сложное. Что-то, что он сам ещё не понимал.

А Ксавиан уже отвернулся. И его улыбка снова стала широкой.

— Ладно, — сказал он, хлопнув в ладоши. — Хватит разговоров. У нас есть дела поважнее.

Он посмотрел на Оливера.

— Ты, наверное, думаешь, что сейчас мы пойдём в Академию, и я начну тебя учить. Контроль над энергией, медитации, все эти скучные штуки. — Он покачал головой. — Нет. Всё не так. Сначала — знакомство. Ты же не думал, что я буду учить тебя одного? Как какого-нибудь отшельника? Нет. Ты будешь учиться с другими. С такими же, как ты. С теми, кто тоже не вписывается в рамки. Ну… на мой взгляд.

Он сделал шаг к коридору, ведущему к выходу.

— У меня есть группа. Небольшая. Специальная. Для тех, кто… — он помолчал, подбирая слово, — …особенный. И ты, Оливер Вейнрайт, теперь часть этой группы. Со всеми вытекающими. — Он обернулся, и его глаза вспыхнули. — Так что давай, не отставай. Нас ждут.

Оливер не двинулся с места. Он всё ещё смотрел на свою руку. На ту руку, которой коснулся Ксавиан. И в его голове, сквозь шум крови и гул мыслей, бился один-единственный вопрос.

Что это было? То чувство. То тепло. То… что-то. Что он почувствовал, когда их пальцы соприкоснулись. Это не было страхом. Не было надеждой. Это было что-то другое. Что-то, что он не мог назвать. Что-то, что было там всегда. Что-то, что теперь проснулось.

Он поднял голову. И встретился взглядом с Ксавианом. И в этот момент — в этот короткий миг — он увидел в глазах сильнейшего мага нынешнего времени что-то, чего не ожидал. Что-то, что было похоже на… предвкушение. Словно Ксавиан знал что-то, чего не знал Оливер. Словно он ждал этого момента. Словно он видел в Оливере что-то, чего Оливер сам в себе не видел.

— Ну? — сказал Ксавиан. — Ты идёшь?

Оливер сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. Он не знал, куда идёт. Не знал, что его ждёт. Но он знал одно: он больше не будет ждать. Не будет терпеть. Не будет молчать. Он будет идти. Даже если этот путь ведёт в неизвестность. Даже если в конце его ждёт что-то, чего он не может себе представить. Он будет идти. Потому что кто-то наконец пришёл. И этот кто-то не собирался уходить.

А Ксавиан, глядя на него, улыбался. И в этой улыбке было что-то, что было страшнее любых угроз. Что-то, что было похоже на… надежду. Надежду на то, что этот мальчик — этот тихий, запуганный, сломленный мальчик — может стать чем-то большим. Чем-то, чего он сам не ожидает. Чем-то, что изменит всё.

— Кстати, — сказал Ксавиан, когда они уже подходили к выходу. — Ты, наверное, думаешь, что твоя группа будет состоять из таких же тихих и запуганных, как ты.

Он усмехнулся.

— Ошибаешься. Там есть… — он помолчал, подбирая слово, — …экземпляры. Каждый из них — сам по себе. Один — тихий, но с таким взглядом, что тебе станет не по себе. Другая — резкая, как клинок, и с такой же холодной ясностью в глазах. Третий — огромный, громкий и уверенный, что он умнее всех в этом мире.

Он обернулся, и его улыбка стала ещё шире.

— Они не похожи друг на друга. И на тебя они тоже не похожи. Но, — он пожал плечами, — именно поэтому я и собрал их вместе. Потому что иногда самые непохожие люди становятся… — он сделал театральную паузу, — …командой. Или, по крайней мере, теми, кто ими станет.

Он толкнул дверь, и в лицо Оливеру ударил свежий воздух.

— Так что, Оливер Вейнрайт, добро пожаловать в Академию. Где тебя ждут не только знания, но и… — он снова усмехнулся, — …сюрпризы. Много сюрпризов.

Оливер не ответил. Он просто шёл следом, и в его голове, сквозь всё ещё не утихающий страх, билась одна мысль.

Тихий, но с таким взглядом, что станет не по себе. Резкая, как клинок. Огромный, громкий и уверенный, что он умнее всех…

Что, во имя всех Богов, его ждёт?