Весеннее солнце продолжало заливать сад поместья Вейр. Сквозь высокое окно моей комнаты пробивался свежий запах молодой травы и влажной земли, перебивая привычный дух лаванды, которым горничные всегда пропитывали постельное бельё.

Я стояла у подоконника, положив ладони на прохладный мрамор. На нижнем дворе конюх вёл под уздцы пару выездных лошадей, а у оранжереи старый садовник осторожно обрезал сухие ветви с кустов роз. Всё шло своим чередом — размеренно и оглушительно спокойно.

Потрясение первых минут после пробуждения немного отступило, уступив место тяжелой, вязкой растерянности. Разум уже принял очевидную реальность: я снова в своём прежнем теле, в своей спальне, в семнадцатилетнем возрасте. Но сердце отказывалось с этим мириться.

Я окинула взглядом комнату. На письменном столе аккуратной стопкой лежали тетради с упражнениями по грамматике и каллиграфии. На резном пюпитре пылился фолиант с историей южных провинций, а у подножия кровати стоял сундук с легкими весенними платьями, которые мы выбирали вместе с матушкой прошлым летом.

Каждая вещь была до боли знакома, но казалась чужой. Словно я смотрела на театральные декорации, воспроизводящие моё детство с пугающей точностью.

Внезапно в ушах снова пронёсся глухой стук жезла глашатая о деревянный помост тюремного двора. "...Лиора из дома Вейр..."

Я вздрогнула, крепче сжав края подоконника. Горло на мгновение перехватило спазмом, а в груди от отозванного памятью страха похолодело. Это было не призрак и не тень. Я помнила шершавую поверхность плахи, грубое прикосновение стражника к моим волосам и ледяной, немигающий взгляд Каэля Ардена так чётко, словно стояла там еще мгновение назад.

Для мира за этим окном тех событий не существовало. Никто не обвинял моего отца в махинациях, никто не вёл меня по узким лестницам в камеру для государственных преступников. Но для меня эта катастрофа уже состоялась. Она въелась в каждую клетку моего тела, отравила мои воспоминания и пролегла невидимой стеной между мной и этим мирным весенним утром.

В дверь тихо постучали.

Я быстро вытерла ладони о юбку и обернулась, стараясь придать лицу непринуждённое выражение:

— Войдите.

Дверь отворилась, и Нерис вошла с небольшим плетёным подносом, на котором дымилась пиала с горячим травяным отваром и лежало аккуратно сложенное утреннее платье из светло-зелёной парчи.

— Миледи, — проговорила служанка, ставя поднос на маленький столик возле кресла. — Я всё же решила принести вам мятный отвар. Вы у стола едва коснулись чая, да и лорд Мейран перед отбытием в ведомство просил проследить, чтобы вы не переутомлялись.

— Отец уже уехал? — спросила я, подходя к столику.

— Час назад, миледи. Сказал, что в департаменте сегодня много дел с ведомостями из дальних округов, — Нерис осторожно расправила складки платья. Заметив, что я просто стою и смотрю на пиалу, она слегка нахмурилась: — Лиора... вы точно в порядке? На вас прямо лица нет. Опять головная боль? Может, навестить вас лекарю?

В её голосе звучала искренняя, заученная годами забота. Нерис пришла в поместье Вейр, когда мне едва исполнилось десять. Тогда она была совсем молодой младшей горничной, ещё училась укладу большого дома и нередко помогала старшим служанкам. Со временем её всё чаще стали поручать моим повседневным делам, и постепенно она узнала меня лучше многих людей, с которыми я общалась каждый день.

Она знала, когда я лукавила, чтобы пропустить занятия с учителем музыки, замечала малейшие перемены в настроении и безошибочно отличала настоящее недовольство от очередной попытки добиться своего.

Сейчас она тоже чувствовала перемену. Но для нее это была лишь внезапная утренняя слабость или дурной сон.

— Не нужно лекаря, Нерис, — я постаралась улыбнуться, хотя губы слушались с трудом. Я взяла пиалу, почувствовав, как горячий фарфор приятно согревает пальцы. — Просто бессонница. В голове крутится много мыслей, вот и всё.

— Если всё дело в подготовке к приёмам, то матушка ваша сказала, что не станет вас загружать, — проговорила служанка, помогая мне снять утренний капот. — Вы в последнее время слишком много времени проводите за книгами. Молодежи положено думать о прогулках и нарядах, а вы всё сидите за чтением.

— Книги порой бывают интереснее праздности, — тихо отозвалась я, позволяя Нерис застегивать мелкие пуговицы на спинке платья.

Мне приходилось контролировать каждое движение, каждую интонацию. Ранее я бы ответила на шутку Нерис легкомысленной колкостью или смехом. Теперь же мне приходилось отыскивать в памяти образы самой себя — той Лиоры, которая ещё не знала боли и предательства, — чтобы не выдать себя глупой фразой или слишком тяжелым взглядом.

— Ну да, кому как, — вздохнула служанка, завязывая поясок. — Главное, не переутомляйте себя. Если захотите пройтись по саду — скажите, я принесу шаль.

— Спасибо, Нерис. Я скоро спущусь вниз.

Когда служанка ушла, я сделала маленький глоток отвара. Тёрпкий вкус мяты немного прояснил мысли.

Мне нужно было двигаться, занять себя чем-то привычным, чтобы не погружаться дальше в липкий омут воспоминаний. Поместье Вейр жило своей ритмичной, устоявшейся жизнью, и мне следовало встроиться в этот ритм.

Выйдя из комнаты, я направилась по широкому коридору второго этажа. Высокие дубовые двери, портреты предков в золочёных рамах, ковры, глушившие шаги, — всё здесь дышало вековой стабильностью и семейным достоинством.

Проходя мимо малой гостиной, я услышала голоса.

Дверь была полуоткрыта. Матушка сидела за небольшим круглым столиком у окна и просматривала хозяйственные книги поместья, делая пометки тонким серебряным пером. Рядом с ней стоял Тавен. Брат перебирал стопку запечатанных конвертов и увлеченно рассказывал о недавней поездке в городские конюшни.

— ...и представь себе, матушка, этот гнедой жеребец из северного табуна оказался куда норовистей, чем уверял конюх, — с воодушевлением говорил Тавен, слегка жестикулируя рукой. — Еле удержал в узде! Отец говорит, что из него получится отличный выездной конь для парадных выездов, но я сомневаюсь, что он сгодится для долгих поездок. У него слишком резкий нрав.

Элира оторвалась от записей и мягко улыбнулась сыну, чуть наклонив голову:

— Твоему отцу виднее, Тавен, но ты вполне можешь поездить на нем еще неделю, прежде чем принимать окончательное решение. Главное — не спеши с выводами. Покладистость иногда проявляется не сразу.

— Ну уж нет, характер виден с первых минут, — усмехнулся брат, перекладывая конверты. — Посмотрим, кто из нас окажется прав к концу недели.

Я замерла в дверном проёме, глядя на них.

В моей памяти мгновенно вспыхнул совсем другой образ Тавена — бледного, согбенного человека в пустом кабинете, подписывающего бумаги о сдаче нашего имущества после ареста отца. Тогда я видела в его поступках лишь слабость и предательство, не желая замечать ничего за пределами собственной боли.

Но сейчас, слушая его легкий спор о коне, я вдруг отчётливо поняла: передо мной стоял обычный молодой парень, увлеченный своими лошадьми, заботами и спорами с отцом. Передо мной стоял обычный молодой человек, увлечённый своими лошадьми и собственными заботами. Мне было трудно совместить его нынешний облик с тем человеком, которого я помнила из своей первой жизни. Тогда я видела в его поступке предательство. Теперь же впервые задумалась, не было ли за ним чего-то, чего я тогда просто не желала замечать.

Это не отменяло моей прежней боли. Но, возможно, я слишком долго судила брата, помня лишь то, что потеряла сама.

От этой мысли в груди одновременно защипало и стало чуть теплее. Я рада была видеть его живым, но от осознания того, через что нам еще предстоит пройти, на глаза чуть не навернулись слезы. Я быстро моргнула, сгоняя подступившее чувство, и тихо кашлянула, привлекая к себе внимание.

— Лиора? — матушка подняла глаза и тепло улыбнулась. — Иди к нам. Ты сегодня бледнее обычного, доченька. Не простудилась?

Я вошла в комнату, стараясь держаться уверенно, и подошла к столу.

— Нет, мама, всё в порядке. Просто... плохо спала ночью.

Тавен бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд старшего брата — чуть скептический, но участливый:

— Вечно ты сидишь за своими книгами допоздна. Никакой моды на здоровье. Тебе бы стоило после полудня прогуляться по саду. Свежий воздух быстро прогонит твои ночные кошмары.

— Возможно, ты и прав, Тавен, — тихо ответила я, чувствуя, как напряжение в плечах постепенно отступает под влиянием их простых, привычных голосов.

Побув с матерью и братом еще немного и выслушав пару бытовых новостей о домашних хлопотах, я попрощалась и решила пройтись.

Оставив дом позади, я вышла через стеклянные двери заднего крыла в семейный сад.

Здесь пахло влажной землей, распускающимися тюльпанами и ранней листвой. Дорожки были аккуратно посыплены мелким гравием, а вдоль аллей тянулись ряды подстриженных кустарников. В этом саду прошло моё детство: здесь я учила стихи к семейным праздникам, гуляла с мамой по вечерам и пряталась от скучных учителей музыки.

Каждый поворот дорожки, каждая скамейка под раскидистыми кронами деревьев хранили воспоминания о времени, когда мир казался прочным и безопасным.

Я медленно шла по аллее, кутаясь в легкую накидку. Окружающая тишина и размеренность успокаивали, но внутри по-прежнему жило странное раздвоение. Я шла по знакомому саду семнадцатилетней девушкой, но мысли мои уносились к холодному камню эшафота, к суду, к руинам нашего дома.

Это было тяжелое бремя — знать финал истории, в которой ты всё еще находишься в самом начале. Стоило мне посмотреть на окна второго этажа, где находилась комната родителей, как перед глазами помимо воли вставала картина пустых, опечатанных комнат, конфискованного имущества и заброшенных залов.

Я остановилась у каменной скамьи возле фонтана, который еще не включили после зимы, и прижалась ладонью к холодному камню.

Возвращение в прошлое не принесло мне мгновенного облегчения. Оно не стерло память о боли, не вернуло мне наивную слепую веру в справедливость окружающего мира и не дало готовых ответов на вопрос, как именно спасти отца и семью.

Я знала, чем всё закончилось. Но я всё еще не понимала, в какой момент мы свернули на ту роковую дорогу и кто именно подталкивал нас к пропасти.

Оставаться здесь, просто плыть по течению и надеяться, что всё как-нибудь обойдется само собой, было нельзя. Но и бросаться в слепую месть, подозревая каждого встречного в предательстве, — значило лишь повторить прежние ошибки.

День клонился к вечеру. Солнце опускалось за крыши хозяйственных построек, окрашивая небо в мягкие золотисто-розовые тона. В окнах поместья одно за другим загорались теплые огоньки свечей.

Я глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух, развернулась и направилась обратно к дому.