Тётю Розу сожгли в четверг. Крематорий в двойке был муниципальный: длинное серое здание с очередью из гробов на роликовой ленте, как на складе «Кольцевого». На прощание давали двенадцать минут. Потом лента двигалась дальше.
Пришли немногие. Внучка Розы — худая, бледная, с младенцем на руках, завёрнутым в цветастый платок. Две старухи из их дома. Мать, в чёрном платье с сухими глазами. Лили, которая держала Энди за руку так крепко, что ногти впивались в ладонь.
Рафа спал. Ему было три недели, и он не знал, что прабабушка несла ему пироги.
Когда лента тронулась, внучка Розы тихо сказала:
— Она всем говорила, что ты хороший. Что ты добрый.
Энди кивнул. Сказать было нечего. Он отдал ей корзину. В корзине лежало полотенце.
Потом прошла неделя.
Неделя — это семь раз проснуться в пять утра от кошмара с головой сестры. Семь раз сделать завтрак. Семь раз пройти анализ на стене. Четыре лекции, два семинара, шесть курьерских смен, один штраф, одна оценка «1 из 5». Девятьсот восемьдесят монбаксов на счету, все до последнего ушли на подписку матери. Lebens дал рассрочку. Мать прошла собеседование в школе на Двенадцатой. Её взяли на испытательный срок.
Это была хорошая неделя. По меркам Monday Town — почти счастливая.
Энди ничего не чувствовал. Он делал всё, что нужно. Улыбался матери, когда она рассказывала про учеников. Хвалил рисунки Лили. Отвечал на семинарах. Возил посылки. Но всё это происходило как будто за толстым стеклом, а сам он сидел где-то глубоко внутри, в тёмной комнате, и смотрел на асфальт Рыбного ряда. В угасающие глаза.
— Бро, — сказал Томи в понедельник. — Ты как вообще?
— Нормально.
— Ты неделю говоришь «нормально». У тебя явно не всё нормально!
— Нормально, Томи.
Томи посмотрел на него долго. Потом сел рядом на ступеньки у входа в Прому и вытащил свой древний телефон.
— Ортега третий день не ходит, — сказал он. — Не отвечает. Только вот, ночью прислала.
Он нажал на экран. Из динамика раздался голос Нины — сиплый, усталый, со смешком в конце:
[Клин, кажется, недолго мне осталось. Рейтинг сдохнет к пятнице, если я не… ладно. Не парься, клин. Я выкручусь. Я всегда выкручивалась. Стэй Синк]
Сообщение кончилось. Томи сидел, глядя на экран.
— Она шутит, — сказал он. — Она так всегда шутит. Да?
— Да, — сказал Энди. — Наверное.
Они оба не поверили.
Домашние были подавлены смертью добросердечной бабушки и первой осмелилась что-то сделать Пак.
Это случилось в среду, на крыше Промы. Они должны были сводить первую часть проекта, и До-ын разложила на столике распечатки. Она печатала на бумаге — для него, Энди понял это только сейчас, ведь раньше она присылала всё в сеть.
Энди читал страницу четыре минуты. Потом понял, что не уловил ни строчки. Перевернул и начал снова.
— Ты читаешь одну и ту же страницу третий раз, — сказала До-ын.
— Задумался.
— Ты не задумался, тебя здесь нет.
Энди поднял голову. Она будто заглядывала к нему за стекло.
— В чём дело, Сайнз?
— Ни в чём.
— Ты врёшь хуже, чем Томи. А он врёт отвратительно.
Энди хотел огрызнуться. Сказать «не твоё дело», «отвали», «какая тебе разница, корпо». Слова были готовы, лежали на языке. Но он посмотрел на неё — на синие волосы, которые трепал ветер, на перчатки, на прямую спину, — и вдруг понял, что не может. Что слишком устал держать.
— Неделю назад, — сказал он, — убили мою соседку. Тётю Розу. Она пекла пироги. Те, которые ты ела. Мы шли через тройку, и там шифты с тайдами… Я её закрыл. Я её закрыл, понимаешь? Прижал к стене, накрыл собой. А пуля всё равно…
Голос сломался. Он отвернулся к морю. До-ын молчала.
— Я не понимаю, — сказал Энди. Тихо, сквозь зубы. — Я ничего, блять, не понимаю. Она пироги несла. Правнуку. Она никому ничего не сделала. Ни одной живой душе за всю жизнь. А её убили просто так. Просто она оказалась там. И никто не пришёл. Ни синие, ни санитары, никто. Я орал, а они выглядывали из дверей и прятались обратно.
Он сжал кулаки.
— А потом её сожгли за двенадцать минут. На конвейере как мусор.
Ветер стих. Над морем кричали чайки — настоящие, не из рекламы. Где-то внизу, во дворе Промы, смеялись студенты.
— Мне жаль, — сказала До-ын.
Энди невесело усмехнулся.
— Ты же знаешь, что я об этом думаю. Про «мне жаль».
— Знаю, — сказала она. — Поэтому скажу по-другому.
Она помолчала, подбирая слова. Энди видел, как она это делает — медленно, тщательно, будто перебирает детали, чтобы собрать что-то хрупкое.
— Когда мне сказали про родителей, — начала она, — я ничего не почувствовала. Вообще. Следователь сидела напротив, говорила «соболезную», смотрела на меня так, будто ждал, что я закричу. А я сидела и думала, что у неё на галстуке пятно от кофе. Я считала дни до начала семестра. Я думала, во сколько нужно встать завтра.
Энди повернулся к ней.
— Все говорят, что я сильная, — продолжила До-ын. — Что держусь. А я не держусь. Мне просто нечего держать. Внутри пусто. Там, где у людей должно болеть, у меня тишина.
Она посмотрела на свои руки в перчатках.
— Поэтому я тебе завидую.
— Завидуешь? — переспросил Энди. — Чему тут завидовать?
— Тому, что тебе больно, — сказала До-ын. — Тебе больно за чужую женщину. Значит, у тебя внутри есть место, где она жила. Это много, Сайнз. Больше, чем у меня было за всю жизнь...
Энди смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Он думал, что она холодная. Что между ней и миром стекло. А стекло было не снаружи. Стекло было внутри, и она билась об него с другой стороны — тихо, не жалуясь, так, что никто не слышал.
— Пак, — сказал он.
— М?
— Пойдём гулять.
Он сказал это раньше, чем подумал. Слова вылетели сами — и только когда они повисли в воздухе, до него дошло, что он ляпнул.
Гулять. С наследницей SORA. Куда? На первую линию? У него в кармане сорок три монбакса до пятницы. На первой линии за эти деньги можно купить один кофе. Маленький, без сиропа. В двойку? Показать ей что — монорельс, рынок, облезлую набережную, где пахнет водорослями и мочой?
— То есть… — начал он. — Забудь. Это тупо. Я не подумал, у меня…
— Пойдём, — сказала До-ын.
Он замолчал.
Она улыбнулась. Энди никогда раньше не видел, как она улыбается по-настоящему. Улыбка была неуверенной, кривоватой, совсем девчоночьей, будто она давно не пробовала и забыла, как это делается. Но милой, чёрт побери.
— Я хочу посмотреть твой мир, — сказала она. — Где ты живёшь. Что ты ешь. Куда ты ходишь, когда никто не видит. Покажешь?
Энди смотрел на неё и чувствовал, как в той тёмной комнате внутри, где он просидел всю неделю, кто-то приоткрыл наконец-то окно.
— Покажу, — сказал он улыбаясь словно дурачок.
Они встретились в семь у стены. Её пропустили в двойку без анализа — белый охранник только глянул на её затылок и почтительно кивнул. Энди сделал вид, что не заметил.
До-ын была без плаща. Простая чёрная куртка, джинсы, кроссовки. Синие волосы собраны в хвост. Перчатки — она не сняла даже их.
— Ты оделась как человек, — сказал Энди.
— Я пыталась выглядеть как ты.
— У меня нет таких кроссовок. Они стоят больше, чем моя комната.
— У наследницы SORA что-то не вышло сделать? Надеюсь ты не продашь эту инфу нашим конкурентам...
Он фыркнул. Она тоже — тихо, коротко, будто сама удивилась этому звуку. Он повёл её на Восьмую улицу.
Восьмая была главной улицей двойки — длинной, шумной, заставленной лотками со всякой всячиной. Здесь пахло жареным тестом, имбирём, дешёвыми духами. Висели гирлянды старых жёлтых лампочек, которые жители вешали сами, наперекор рекламе. Подростки танцевали под чьи-то колонки, бабки торговали носками и рыбой, у фонтана без воды играл старик на гитаре с тремя струнами.
До-ын смотрела на всё это, широко раскрыв глаза. Она вертела головой, как ребёнок в зоопарке.
— Здесь… громко, — сказала она.
— Здесь живут. На первой линии разве тихо?
— Тоскливо скорее.
Энди купил две порции огненной лапши у старого Ли — лучшей лапши в двойке, так говорили все. Двадцать монбаксов за две. Почти половина того, что у него было. Он не сказал ей.
— Ты не почувствуешь вкуса, я знаю, — сказал он, протягивая коробку. — Но она горячая. И острая очень. Может, хоть что-то будет?
До-ын осторожно подцепила лапшу палочками. Положила в рот. Прожевала и жамерла.
— Ну? — спросил Энди.
Её глаза медленно наполнились слезами. Лицо покраснело. Она закашлялась, зажала рот рукой в перчатке.
— Это… — выдавила она. — Это щиплет.
— Ага, — сказал Энди. — Перец.
— Это больно.
— Ага.
— Я это чувствую, — сказала До-ын, и голос у неё дрогнул. — Сайнз. Я это чувствую.
И она рассмеялась. Это был странный смех — хриплый, неловкий, сквозь кашель и слёзы. Она смеялась, держа коробку лапши, с красным лицом и мокрыми щеками. Старый Ли который смотрел на неё с подозрением сам начал улыбаться.
Энди стоял рядом и не мог перестать смотреть. Она съела всю коробку. До последней лапшинки. Каждые две минуты выдыхала через рот и вытирала слёзы, но не останавливалась.
Потом он показал ей автомат с игрушками: Древний, облезлый, с треснувшим стеклом. Внутри — горы дешёвых плюшевых зверей, выцветших от времени. Механическая лапа, которая никогда ничего не держит. Пять монбаксов за попытку.
— Это аферa, — сказала До-ын, изучив автомат. — Захват специально ослаблен. Вероятность выигрыша — меньше трёх процентов.
— Знаю.
— Тогда зачем?
— Затем, что иногда везёт, — сказал Энди и бросил монету.
Не повезло. Лапа подцепила синюю рыбу с косыми глазами, донесла почти до лотка и разжалась.
— Три процента, — сказала До-ын.
Энди бросил ещё монету.
— Сайнз, это неразумно.
— Ага.
Не повезло. На третьей монете рыба доехала до лотка и шлёпнулась в него. Синяя, косоглазая, с порванным плавником, из которого торчала вата.
Энди достал её и протянул До-ын.
— Держи. Она синяя. Как ты.
До-ын взяла рыбу двумя руками. Посмотрела на неё. Перевела взгляд на Энди.
— Она уродливая, — сказала она.
— Ага.
— Мне так давно ничего не дарили, — тихо сказала До-ын.
Она прижала рыбу к груди и больше не отпускала её весь вечер.
Они шли по набережной двойки. Здесь не было частных пляжей и яхт — только бетонный парапет, облупленные скамейки и чёрная вода, в которой отражались огни рекламы. Пахло водорослями и солью.
Сели на скамейку у самой воды. До-ын держала рыбу на коленях.
Долго молчали. Энди смотрел на воду. Ему было хорошо — впервые за неделю, а может, за месяцы — и от этого почему-то стало больнее.
— Знаешь, что самое страшное? — сказал он. — Не то, что тётю Розу убили. А то, что я теперь всё время жду. Каждый раз, когда мама задерживается. Каждый раз, когда Лили не берёт трубку. Мне кажется, что вот сейчас позвонят и скажут. И я ничего не смогу сделать. Как тогда. Я буду просто молча наблюдать за кремацией.
Он сжал кулаки на коленях.
— Отец бы смог. Он всегда мог. А я… я просто курьер с рейтингом семьдесят один.
До-ын посмотрела на его руки. Потом медленно, неуверенно, как будто делала это впервые, протянула свою руку в перчатке и положила её поверх его кулака.
Её ладонь была тёплой даже через кожу перчатки. Энди замер.
Секунду она держала руку, две. Но убрала быстро, почти испуганно, и спрятала обе руки под синюю рыбу.
— Прости, — сказала она.
— За что?
До-ын смотрела на воду.
— Я больна, — сказала она тихо. — Ты знаешь, нейрочума с рождения. Люди… не любят. Когда к ним прикасаются такие, как я. В вагонах пересаживаются. В Проме за моей спиной шепчутся, что наследница SORA заразная. Я подумала, что и тебе может быть неприятно.
Энди смотрел на неё. Он вспомнил мужчину в вагоне. Пустое кольцо сидений вокруг. Парня в маске, который сплюнул под ноги. Мать за кухонным столом, с серым портом на шее. Тётю Розу, которая держала мать за руки и смотрела ей в глаза.
— Пак, — сказал он. — Посмотри на меня.
Она взглянула ему в глаза.
— Мне плевать на болезни, — сказал Энди. — Мне плевать, что у тебя в голове, какой у тебя порт и сколько он стоит. Моя мать больна. Тётя Роза жила с куском железа вместо глаза. Человек остаётся человеком, пока внутри у него остаётся что-то тёплое. Вот и всё. Больше ничего не нужно.
Он обнял её.
Неловко, неуклюже, через синюю рыбу, зажатую между ними. Прижал к себе, и почувствовал, как она застыла в его руках — вся, целиком. Энди не знал, как назвать запах её волос. Но кажется у него сердце забилось быстрее.
[Анализ]
[Тактильный контакт. Объект: Эндрю Сайнз. Давление учеренное. Температура тела 36,9. Пульс 94, растёт]
[Цель контакта: —]
[Цель контакта: —]
[Ошибка]
[Объект не преследует выгоду. Объект не получает информацию. Объект не устанавливает контроль. Объект ничего не требует взамен]
[Причина: не определена]
[Причина: не определена]
[Причина:]
Пахло старой тканью, улицей, солью, немного машинным маслом. Пахло чем-то, чему не было названия ни в одной базе.
[Тепло]
Тепло шло отовсюду — от рук на её спине, от груди под щекой, от дыхания, которое касалось макушки. Тепло проходило сквозь кожу, сквозь серебристые линии вдоль позвоночника, сквозь порт, и где-то там, глубоко-глубоко, куда холодный голос никогда не заглядывал, в маленькой тёмной комнате вдруг зажёгся свет.
Женщина с бледными волосами. Тихая песня без слов. Тёплые руки, которые гладят по голове.
[Если солнце погаснет, ты станешь моим светом]
Кто это сказал? Когда?
[Ошибка. Ошибка. Ошибка.]
Холодный голос пытался что-то посчитать, разложить, найти закономерность. Но голос становился всё тише, будто уходил в другую комнату и закрывал за собой дверь. А в тёмной маленькой комнате, где зажёгся свет, кто-то очень маленький, очень давно забытый, протянул руки и вцепился в чужую куртку.
[Не отпускай]
[Пожалуйста, не отпускай]
До-ын обняла его в ответ. Энди почувствовал это: как её руки поднялись и неуверенно, медленно, сжались у него на спине. Как она уткнулась лицом ему в плечо. Как её плечи вздрогнули.
Она не плакала. Она просто держалась за него так, будто тонула.
Они сидели так долго. Над морем висела полная луна — настоящая, огромная, белая, пробившаяся сквозь смог и рекламу. Где-то далеко в порту стреляли. На Восьмой играл старик с трёхструнной гитарой.
Они не услышали, как к ним подошли.
— О-о-о, гляньте-ка. Любовь!
Энди поднял голову.
Их было шестеро. Подростки — четырнадцать, пятнадцать лет, не больше. Тощие, грязные, в рваных толстовках с одинаковыми нарисованными крысами на спинах. Рэтс, банда малолеток из тройки. У одного вместо пальцев правой руки торчали ржавые лезвия — самодельный имплант, вшитый где-то на рынке. У двоих на висках мигали самые дешёвые оверрайды. Глаза у них были пустые и злые. Как у собак, которых слишком часто били.
— Глянь, Кот, какие кроссы, — сказал один, кивнув на ноги До-ын. — Первая линия, бля буду.
— А куртка у пацана — говно, — сказал другой. — Пацан — зиро.
— Зиро с первой бабой. Интересно, за сколько она ему дала? А он откуда спиздил монь?
Энди встал. Медленно. Закрыл собой До-ын.
— Пацаны. Валите.
— Ты кому сказал «валите», зиро?
Тот, с лезвиями, вышел вперёд. Он был ниже Энди на голову, худой, как скелет, и его лезвия скрежетали друг о друга, когда он сжимал кулак. Кот. Главный.
— Кошелёк, ксиву, чип, — сказал Кот. — И бабу оставь. Мы с ней поговорим.
— Нет.
Кот улыбнулся. Половины зубов у него не было.
Первый удар Энди даже не увидел. Что-то врезалось ему в скулу справа — оверрайд, они двигались быстрее, чем живые люди. Мир качнулся. Второй удар — в живот. Энди согнулся, ударил наугад, попал кому-то в челюсть, услышал вскрик. Потом его ударили сзади, по почкам, и он упал на колени.
— Сайнз!
Голос До-ын. Высокий, испуганный — он никогда не слышал, чтобы она так кричала.
Ботинок в рёбра. Ещё один. Кто-то схватил его за волосы, задрал голову. Перед глазами — Кот, лезвия у самого лица.
— Красивый, — сказал Кот. — Щас подправим.
Энди плюнул ему в лицо. Кровью.
Кот отшатнулся, выругался, занёс руку с лезвиями…
И замер.
Все шестеро замерли. Одновременно. В одну и ту же секунду, будто кто-то нажал кнопку «пауза».
Кот стоял с занесённой рукой. Его глаза дёргались — влево, вправо, влево, — а тело не двигалось. На висках у двух других оверрайды вдруг вспыхнули ярко-белым, а потом погасли. Парни рухнули на бетон, как мешки, и забились в судорогах.
— Ч-что… — прохрипел Кот. — Что за… хуйня…
Его лезвия начали медленно, со скрежетом, разжиматься. Сами по себе. Один за другим.
Энди обернулся. До-ын стояла у скамейки. Синяя рыба лежала у её ног. Она смотрела на Рэтс — пустым, ровным, страшно спокойным взглядом. Лицо было белым. Из носа на губы бежала тонкая струйка крови.
— Вставай, — сказала она Энди. Голос был чужим — плоским, металлическим. — Быстро.
Он встал, но его качало. Она схватила его за руку и побежала.
Они бежали вдоль набережной. Энди спотыкался, держась за рёбра. Каждый вдох отдавался острой болью в боку. До-ын тащила его за собой, не оглядываясь, и её рука в перчатке была горячей, как печка.
За спиной кто-то закричал. Потом крик оборвался. Энди обернулся на бегу: Там, у скамейки, где остались Рэтс, стояла женщина.
Высокая. В длинном тёмном пальто. Ярко-красные волосы — не крашеные под рекламу, а глубокого, тёплого цвета, как закат, которого в Monday Town никто не видел. Она стояла спокойно, будто вышла подышать воздухом.
Кот бросился на неё с ножом. Женщина шагнула в сторону. Одно движение — короткое, почти ленивое. Кот полетел через парапет в чёрную воду.
Остальных она даже не трогала. Те, что могли встать, бежали прочь, спотыкаясь и воя.
Женщина подняла с бетона синюю рыбу. Отряхнула. Посмотрела вслед Энди и До-ын — далеко, через всю набережную, — и Энди показалось, что она улыбнулась.
Потом она положила рыбу на скамейку, развернулась и ушла в переулок. На стене над скамейкой, где минуту назад ничего не было, теперь горело свежее красное солнце.
Энди моргнул. Женщины больше не было.
Они остановились, только добежав до старого пирса на самом конце набережной.
Пирс был заброшен давно: доски прогнили, перила сломаны, на конце — ржавый фонарь, который не горел уже лет двадцать. Никто сюда не ходил. Отсюда было видно всё: весь залив, весь полумесяц города, белые башни Ноля на мысе, огни первой линии, мутное зарево тройки и тёмные провалы Утиля по краям.
И луну. Огромную, белую, висящую прямо над водой.
Энди упал на доски. Его трясло. Скула горела, рёбра ныли, во рту был вкус крови. До-ын опустилась рядом. Её тоже трясло — Энди видел, как дрожат её руки. Впервые. Он никогда не видел, чтобы её руки дрожали.
— Ты… — выдохнул он. — Ты как?
— Нормально.
— У тебя кровь из носа.
До-ын дотронулась до губ, посмотрела на пальцы.
— Давление, — сказала она. — Бывает.
— Что ты с ними сделала?
Она помолчала.
— Их импланты — мусор, — сказала она наконец. — Паленая сборка, взломанные прошивки, никакой защиты. У меня… доступ к сети SORA через порт. Это медицинский протокол, на случай приступов. Я отправила им сигнал перегрузки. Это может сделать любой, кто знает, как.
Энди смотрел на неё. Он не знал, верит ли он ей.
Её голос был ровный. Но руки дрожали. И глаза — в золотистом ободке что-то снова мерцало.
— Ты испугалась, — сказал он.
— Да.
— За себя?
До-ын посмотрела на него.
— Нет... — сказала она
Он засмеялся. Это было больно — рёбра отозвались вспышкой, — но он не мог остановиться. Он лежал на гнилых досках старого пирса, избитый, с разбитой скулой, с сорока тремя монбаксами в кармане, без рыбы и без сил, и смеялся, глядя на луну.
— Чего ты ржёшь? — спросила До-ын.
— Не знаю, — сказал Энди. — Мне хорошо. Это охренеть как странно. Меня только что отпинали малолетки. Меня чуть не порезали. А мне хорошо.
Он перевернулся на спину и посмотрел на город. Белые башни Ноля. Стены. Тройка. Утиль, где на берегу сидят зомби и смотрят на ту же самую воду.
— Знаешь, — сказал он. — Я когда-нибудь всё это сломаю.
— Что?
— Систему. Всё это. Стены, подписки, санитаров, ленту в крематории. — Он сжал разбитый кулак и поднял его к луне. — Я сломаю систему. Я стану особенным. Я всех защищу. Маму. Лили. Томи. Тебя.
До-ын долго смотрела на него.
— Это глупо, — сказала она.
— Ага.
— Вероятность меньше трёх процентов.
— Как с рыбой, — сказал Энди.
До-ын замолчала. Посмотрела на свои пустые руки. Рыбы не было.
— Я её уронила, — тихо сказала она.
— Я тебе другую выиграю.
— Ту.
— Что?
— Мне нужна та. Уродливая. С порванным плавником.
Энди повернул голову. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на воду. Синие волосы выбились из хвоста. На губе засохла кровь.
— Хорошо, — сказал он. — Достану ту.
Они долго молчали. Луна медленно ползла по небу. Внизу о сваи пирса плескалась чёрная вода.
— Сайнз, — сказала До-ын.
— М?
— Я живая.
Он приподнялся на локте.
— Что?
— Рядом с тобой, — сказала она. Медленно, будто проверяя каждое слово, как ступеньку на гнилой лестнице. — Рядом с тобой я живая. Я чувствую... Еду. Боль. Страх. Я не знала, что так бывает. Я думала, что внутри у меня только таблицы. А там… что-то есть!
Она повернулась к нему.
— Рядом с тобой не хочется думать о завтрашнем дне.
Энди смотрел на неё. На луну в её глазах, на золотистый ободок вокруг зрачков, на засохшую кровь над губой.
— У меня то же самое, — сказал он. — Всю неделю я был мёртвый. А сегодня…
До-ын кивнула. Потом осторожно, медленно, как будто боялась, что он исчезнет, положила голову ему на плечо.
Над Monday Town висела полная луна. Город внизу стрелял, торговал, болел, умирал, продавал память и тела, сжигал людей на ленте за двенадцать минут. Город никогда не спал. Где-то там на стене возле набережной горело новое красное солнце, а на скамейке под ним лежала синяя уродливая рыба с порванным плавником.
Но на старом пирсе, на конце всего этого, было тихо.
Хотя бы на миг.