В конечном счёте нам попросту не хватило капли смелости.

Выслушав исповедь Михару, я не нашёл в голове ни одной другой мысли, кроме этой банальности. Её рассказ не стал для меня громом среди ясного неба. О большей части я и так догадывался, и теперь не было никакого смысла злиться или сокрушаться.

— …По крайней мере, так должно было быть.

Колючий зимний ветер, далёкий гул автомобильного клаксона. Льющийся с неба лунный свет и закоченевшие кончики пальцев.

Я без сомнения стою здесь. Но вокруг повисло такое ощущение нереальности, словно я наблюдаю за чужой пьесой в зеркальном отражении. Мелькает мерзкая мысль, не стоящая даже звания попытки сбежать от действительности: вот бы раствориться в этом ночном небе без следа…

Я обязан ответить за содеянное. Даже если эта проверка с самого начала была сплошной ошибкой, я не имею права бежать до тех пор, пока не получу результат. Пусть в финале этой истории никто не обретёт счастья — я больше не отступлю. В жизни каждого человека наступает миг, когда он должен пройти через страдания. Я больше не наступлю на те же грабли, отводя взгляд, как в детстве.

Я прекрасно это понимаю, но стоит хоть на секунду ослабить хватку, и слёзы вот-вот хлынут из глаз.

…До чего же я жалкий и слабый человек.

— Тебе тоже досталось, Михару.

С губ сорвались слова, прозвучавшие так отстранённо, будто всё это касалось кого-то чужого. Михару коротко выдохнула, словно поражаясь моей глупости:

— Я живой человек, разве могло быть иначе? Мучилась, страдала, билась из последних сил… Я делала всё, что было в моих руках. Пусть сейчас это кажется сплошной ошибкой, но тогда у меня… просто не было другого выхода.

— Пусть сейчас это кажется ошибкой, но когда мы станем совсем взрослыми, всё это покажется просто нелепой, стыдной страницей из юности. Разве нет?

— Может, и так. Но разве это не попытка сбежать от реальности? У детей свои правила, у взрослых — свои. Приспособиться к новому миру, а потом поливать грязью старый — удел дураков. Ведь именно тот, прошлый мир и вылепил тебя нынешнего…

— Сэмпай Юкидзака говорила нечто похожее. Всем плевать, из чего они сделаны на самом деле. В конце концов, влюблённость, любовь, общество, весь этот мир и люди — всё сплошная ошибка и… не более чем дешёвый фарс.

Вот только никому не хочется признавать, что десять или двадцать лет труда и слёз, пролитых в этом мире, пошли прахом и были лишены всякого смысла. Поэтому люди с отчаянным упорством твердят, будто обычные булыжники под ногами — драгоценные камни.

Какая нелепость.

И, должно быть, нелепее всех я сам, раз предаюсь подобным мыслям. …Впрочем, плевать. Дыру, зияющую в этой груди, уже ничем не затянуть.

— Даже если мы сейчас сделаем тест ДНК и окажется, что в нас нет ни капли общей крови, ничего уже не исправить. Ты ведь и сама это понимаешь?

— …Понимаю. Быть твоей сестрой по отцу мне и даром не нужно, но… и возлюбленными нам уже не стать.

Наверняка в прошлом был момент, когда всё ещё можно было повернуть вспять. Встреться я лицом к лицу с семьёй. Встреться я по-настоящему с Михару. Посмотри я честно в глаза самому себе — до такого бы не дошло.

…Пусть главным виновником остаётся этот чёртов папаша, но и с меня вины никто не снимал.

— Я всё это время отчаянно пытался выдернуть занозу из груди. Но, похоже, её не вытащить… Наверное, это на всю жизнь.

Отныне и впредь будет так же тяжело, так же больно. Забудешь ты об этом или нет, боль никуда не уйдёт.

— Мой дедушка говорил: с возрастом каждый день начинает болеть что-то новое. Наверное, с душой происходит то же самое.

— Хотелось бы, конечно, жить попроще.

— Но тебе ведь нравится, когда больно?

— Не выставляй меня извращенцем.

— Ты он и есть, в полной мере. …Ты сильный. Сколько бы тебя ни ломали, ты никогда не бежишь от этой боли.

— …Что за чушь ты несёшь? Я бежал, и вот к чему это привело.

Я не хотел признавать чудовищную правду о том, что в нас течёт одна кровь. Я трусливо сбежал, зажмурился — и оказался у разбитого корыта.

…Казалось бы, так оно и было, но Михару почему-то слабо улыбнулась:

— Раз ты стоишь здесь, значит, не сбежал. Ты мог бы бросить меня и сбежать с какой-нибудь другой хорошенькой девочкой… но ты остался. Ты здесь.

Она посмотрела на меня. В её взгляде не было привычной ледяной остроты. Она смотрела так ласково и тепло, словно старшая сестра на непутёвого младшего брата.

— …С тобой невозможно тягаться.

Михару вовсе меня не ненавидела. Просто пока я в одиночку проводил свою эгоистичную проверку, она точно так же, сама по себе, устраивала свою. Эта девушка, казавшаяся сильной, но бывшая столь хрупкой внутри, просто не нашла иного способа защитить своё израненное сердце.

Мы так долго шли мимо друг друга, что мне казалось, будто мы ушли на край света. Но на деле мы просто топтались на одном месте. С той самой ночи… из этого самого парка мы не продвинулись вперёд ни на единый шаг.

— И всё же… пора с этим заканчивать.

Кровное родство больше не имеет значения. Единственное, что сейчас лежит перед нами, — гора ошибок, накопившихся в ходе наших бессмысленных проверок.

Я провалил проверку любви. Я не смог… не сумел любить эту девушку до конца. Стоит мне сделать лишь один шаг, подтолкнуть её последним словом, и Михару наконец сможет вырвать это чувство из своей груди.

Значит, колебаться больше незачем.

— Михару.

— Что, Акихо?

Наши взгляды сплелись. Ветер растрепал её шелковистые чёрные волосы. …Как же она красива. Я и впрямь любил её. Без всяких проверок — эта любовь всегда жила в моём сердце.

И не имело значения, поддельная она или настоящая. Сколько же лет ушло на то, чтобы осознать такую простую истину? …Право слово,

— Какая глупость.

Я посмотрел в глаза девушке, которую любил. А затем, повинуясь собственной воле, бросил ей в лицо слова, которые должен был сказать:

— Ты мне надоела. С тобой смертельно скучно. Так что больше никогда не приближайся ко мне. Я тебя…

На миг мне показалось, что я вот-вот рассмеюсь. А может, на самом деле я едва сдерживал рыдания. …Не знаю. Но Михару не заплакала. И тогда я, точь-в-точь как та дрянная девка из прошлого, прищурился с видом полнейшего, ледяного безразличия и выговорил:

— Я тебя… ненавижу.

Собственный голос поразил меня холодом. Если для того, чтобы заговорить так, достаточно было лишь отрезать от себя чувства, следовало покончить со всем гораздо раньше.

— …Да, я поняла. …………Я всё знала.

Голос Михару дрожал. Я прекрасно понимал, что кроется за этой дрожью, но подать виду не имел права. Я развернулся к ней спиной и зашагал прочь.

— Ах да, забыл сказать ещё кое-что.

На полпути я нарочито притормозил. Михару хранила молчание. Я бросил через плечо, словно сплёвывая:

— Тот шоколад, что ты приносила… терпеть его не мог. Приторная гадость.

Оставив позади эти нелепые, неуместные слова, я ушёл из парка, оставив Михару одну. Она не попыталась меня окликнуть. Показалось, будто за спиной послышался тихий, по-детски беспомощный всхлип, но я не оглянулся. …Ни за что на свете.

— Поделом нам.

Мы оба заслужили это. А потому из моих глаз не пролилось ни слезинки. Наверное, в этом и крылась наша с Михару главная, непреодолимая разница.

— …А?

Внезапно почудилось, будто в воздухе закружились лепестки сакуры. До поры цветения было ещё слишком далеко — разве что дерево совсем обезумело среди зимы. Но стоило мне подумать об этом, как лепесток растаял на моей ладони, исчезнув без следа.

Я поднял взгляд. Это была не сакура. Всего лишь снег. …Воспоминания цвета вишнёвых лепестков растопило человеческое тепло, и они стекли сквозь пальцы холодной водой.

— Надеюсь, ты найдёшь того, кого сможешь полюбить.

К кому были обращены эти слова? Так подошла к концу наша с Михару долгая, бесконечно долгая проверка, сотканная из одних лишь ошибок.