Мы шагали бок о бок по ночным улицам. Тихая, сонная ночь, в которой не было слышно ничего, кроме завывания ветра. Неверный лунный свет вперемешку с редкими фонарями едва освещал дорогу под ногами. На романтическое свидание это походило мало, но Михару шла так близко, что стоило лишь протянуть руку — и я бы коснулся ее.

Она медленно повернула голову в мою сторону:

— Слушай, ты хочешь куда-нибудь конкретно?

— Сама позвала, сама и решай, — ответил я, глядя строго перед собой.

— Да куда сейчас пойдешь-то? Выбор невелик: круглосуточная кафешка, караоке… или ко мне домой.

— Лично меня вполне устроит просто прогуляться.

— …Ты действительно непробиваемый.

На ее лице промелькнуло разочарование. От морозного зимнего ветра нестерпимо саднило уши.

— …………

Неужели она хотела сказать, что раз это в последний раз, то нужно сделать что-то особенное?

Оставить напоследок красивое воспоминание, чтобы потом утешать себя малодушным «а ведь это была неплохая любовь»? И какой в этом прок?.. Сколько теплых минут ни создавай, они не сотрут того дерьма, что уже случилось.

Или это я мыслю неправильно?

— Кстати, как твои травмы? Тебя ведь машина сбила, шум стоял приличный.

— Твоими молитвами. Сейчас уже огурцом.

— Ясно. Ты у нас с детства везунчиком был, так что я особо и не переживала.

— Было бы везение — под колеса бы не попал.

В ту ночь, когда меня сбила машина… Меня звали к себе и Михару, и Цубаки-сан. К кому из них я тогда шел на самом деле? Теперь уже нет смысла об этом рассуждать. Вот только почему-то сейчас на душе было куда легче, чем той ночью.

Наверное, в тот самый миг, когда меня ударил бампер, я выронил из души что-то очень важное.

— Эй, ты куда меня вообще ведешь? Это же в противоположную сторону от станции. Дальше только горы начинаются.

— Ты же сам сказал, что тебе все равно. Вот и не зуди теперь под руку.

— Ты давай только без глупостей…

Я тяжело вздохнул и поплелся следом за ней. Зимний воздух был кристально прозрачным — морозным, но удивительно приятным. Чем ближе мы подходили к подножию горы, тем меньше оставалось фонарей, и ночная тьма сгущалась все сильнее. В тишине раздался одинокий птичий крик, заставив меня вскинуть голову.

— …Ого.

Надо мной раскинулось звездное небо. Дотянуться рукой, конечно, не вышло бы, но этот бездонный звездный океан завораживал до глубины души.

— Помнишь, мы когда-то вот так же ходили смотреть на звезды?

Михару, успевшая уйти чуть вперед, развернулась и бросила мне что-то. …Банка кофе. Неожиданное прикосновение к горячему металлу едва не заставило меня ее выронить.

— Не помню я такую древность. Вот как мы осеннюю листву смотреть ходили — это помню.

— …Понятно. Ты вечно запоминаешь только самое плохое.

— Да потому что ты сама превратила это в кошмар! Не сваливай на меня.

— …………

Михару ничего не ответила. На ее губах вдруг заиграла улыбка — такая, будто она смаковала запретное, мимолетное счастье. Мне стало не по себе от этого взгляда; спасаясь от него, я отвел глаза и щелкнул ключом жестяной банки.

…Черный. Неужели она запомнила, как я когда-то обмолвился, что пью только черный?

— В этом мире нет ничего вечного. Даже свет этих звезд когда-нибудь угаснет. И все равно… мне так хотелось вечности.

— …Совсем сдурела? Нет никакой вечности.

— Правда? Если бы ты действительно так думал, разве ты не сбежал бы от меня давным-давно?

— Может, и сбежал бы…

Я ведь так отчаянно хотел доказать любовь. Но даже если бы у меня получилось — разве она осталась бы неизменной на века? Сегодня люблю, завтра ненавижу… Разве кто-то вправе утверждать, что такие чувства — фальшивка?

— Ты ведь тоже все вспомнил, да? Про твоего отца и мою мать.

— Ну, вспомнил. А ты… ты-то сама как? Нормально перенесла?

— В смысле «нормально»?

— Да мне плевать и на отца, и на мать. Если семья развалилась, меня это не колышет.

Разве что из дома выгонят — тогда будут проблемы, цинично усмехнулся я про себя.

— Но у тебя ведь все иначе. Ты ведь… любила их? И отца, и мать. Так что… ты в порядке?

— В порядке. В отличие от тебя, я ничего не забывала. Я уже пережила это. Простить я их не смогу, но… ранить меня это больше не может.

Она смотрела на меня в упор, не мигая. Михару была сильной. Не то что я — трус, отвернувшийся от реальности. …Но на одной лишь силе человеку не выжить.

Эта девчонка — до абсурда сильная и одновременно невероятно хрупкая — однажды просто не выдержит собственной брони и расколется на куски. Я уже не раз видел тому подтверждения. Ее метания, ее слабость в последнее время… В конце концов это ее погубит.

И когда этот день настанет, я не смогу протянуть ей руку. …Да и не собираюсь.

Михару почему-то тихонько рассмеялась и шутливо стукнула меня по макушке:

— Хватит об этом, пошли быстрее.

— Куда быстрее-то? В горы в такой час только самоубийцы лезут, мы же там сгинем напрочь.

— Да не собираюсь я на гору. Просто пройдемся еще немного по дороге.

— И какой в этом смысл?

— Никакого. Но ведь ночной город будоражит кровь, даже если просто гулять по нему без цели, разве нет?

— …………

Меня словно огрели пыльным мешком из-за угла. Казалось, я просто шагал, задрав голову к звездам, а в итоге незаметно для себя забрел прямиком в детские сны.

В груди заныло с удвоенной силой.

— Ну же, идем.

Не замечая бури у меня внутри, Михару вцепилась мне в руку и потянула за собой.

Сегодняшняя «Золушка». Тот спектакль, показавшийся мне невыносимо скучным… изменилось бы хоть что-то, сиди она рядом? И этот ночной город, давно потерявший для меня всякое очарование, — стал бы он другим только оттого, что Михару идет со мной плечом к плечу?

— …………

И вообще… чувствует ли эта девчонка хоть каплю радости просто оттого, что я рядом?

— …Глупости какие.

Жалкая, ненужная сентиментальность. Бессмысленная… словно опавшие лепестки сакуры. Сколько ни подбрасывай их с земли, они больше не закружатся в живом танце на ветру.

Все кончено.

В этом свидании нет ни капли смысла. Сакура давным-давно отцвела. Мы просто уставились на голые засохшие ветви, тщетно пытаясь воскресить в памяти былые цветы.

Мне нужно сказать ей всего одну фразу. Одно-единственное слово — и все оборвется. Сколько бы Михару ни цеплялась за эту игру в фальшивое счастье, толку не будет. Занавес вот-вот опустится.

И пускай в финале никто не будет нам аплодировать, мы все равно… не можем вечно играть эту пьесу.

Михару прижалась к моей руке, словно настоящая возлюбленная, и тихо произнесла:

— То, что любишь, нужно либо проклясть, либо убить, либо бороться за него насмерть.

— Чего это ты вдруг?

— Сакагути Анго. Ты когда-то говорил, что он тебе нравится. Я пыталась читать, но для меня там все слишком сложно, мало что поняла. А вот эта фраза почему-то намертво врезалась в память.

— …И ты понимаешь, о чем она?

— Со-о-овсем нет. А ты?

— Именно о том, о чем в ней сказано.

Михару недоуменно склонила голову, буркнув: «Ничего не понятно». Но там и не нужно ничего понимать. Любовь — это яд, разъедающий плоть изнутри, и если не сопротивляться ему, человек быстро сгниет заживо. То, что тебе дорого, нельзя просто любить. Как не смогли этого мы с тобой.

Наша ночная прогулка продолжалась. Бессмысленный крюк. Пустые разговоры ни о чем. И все же я не мог это оборвать, потому что где-то в глубине души мне действительно было хорошо.

— Вот те на… вернулись.

Я и опомниться не успел, как мы снова оказались в том самом сквере. Была уже глубокая ночь — похоже, мы бродили куда дольше, чем мне казалось.

— Слушай, Акихо.

Михару позвала меня по имени. Пустяк, но сердце почему-то болезненно кольнуло.

— …Чего тебе?

Я повернулся к ней, стараясь сохранить равнодушный вид.

— Назови меня по имени напоследок.

— Что за бред? С чего вдруг?

— Да давай быстрее!

Она вцепилась в мой рукав, точно капризный ребенок, выпрашивающий игрушку. Я сдавленно выдохнул:

— …Михару.

— Хи-хи, что такое?

— В смысле «что такое»? Ты же сама просила позвать.

Налетел ветер. Порыв был настолько ледяным, что Михару невольно вздрогнула всем телом. Я едва не потянулся к ней, чтобы укрыть, но вовремя одернул себя. …Хватит. Пора ставить точку.

— Я никогда не понимал, что у тебя на уме. Когда ты вдруг начала срываться на меня и травить, я думал… думал, ты меня возненавидела. Но ты всего лишь…

— Постой.

Михару оборвала меня на полуслове. Но тянуть этот спектакль дальше я был не намерен. …Я уже открыл рот, чтобы отрезать все раз и навсегда, но она покачала головой, словно прочитав мои мысли насквозь:

— Я сама все скажу. Ты же знаешь, как я ненавижу, когда обо мне говорят другие.

— Ничего я не знаю.

— Знаешь. Прекрасно знаешь. Поэтому… пожалуйста.

Михару смотрела мне прямо в лицо. Непоколебимым, чистым взглядом. И я не стал отводить глаз.

— Ладно. Говори, я слушаю. Времени у нас все равно до самого утра вагон.

Услышав это, она улыбнулась. Но в этой улыбке было столько невыразимой тоски.

— Понимаешь… мне просто хотелось доказать, что все это неправда. Мои чувства. И правила этого дурацкого мира.

В этом и заключалась проверка Сакуры Михару.