Сет толкнул резную дверь плечом, вваливаясь в мерцающий зеленый полумрак кабинета. Хорёк успел привстать со стула прежде, чем вор сделал хотя бы шаг; лишь выставленная вперед ладонь Рохана удержала мурана от броска.

Рохан одарил Сета одной из своих фирменных улыбок из породы «стой где стоишь» и указал на ящик под мышкой вора:

— Это мне, иль Гутьерре?

Сет шагнул к столу, едва сдерживая злость:

— Это что, проверка была, Рохан?

— А что такое? — Рохан вальяжно откинулся на бархатную спинку кресла. — Провалил?

— Если ты не хотел, чтобы я заглядывал внутрь, надо было так и сказать: «Не суй свой нос в ящик». — Сет с глухим стуком опустил шкатулку на стол. — Ты этого не говорил.

Улыбка Рохана даже не дрогнула:

— А какая мне разница, что там лежит, иль Гутьерре?

— То есть ты сам не знал?

— У меня есть покупатель, — авторитет скрестил руки на груди. — А чужие дела меня не колышат.

— Покупатель у него, надо же. Ну ладно. — Сет осклабился фальшивой до ушей улыбкой, сглатывая едкую горечь в глотке. — Замечательно. Значит, всё в порядке.

— Ты ведь ничего оттуда не вытащил? Всё на месте?

— Всё до единого, — отрезал Сет. — Вся одна-единственная штука целиком.

— Так, — невозмутимость Рохана дала трещину, краска с холеного лица осыпалась. — Что в ящике?

Сет снова набрал в грудь воздуха:

— Ты же сам сказал, что тебе плевать.

— Было плевать. — Рохан дернул пальцем вверх. За спиной Сета бесшумно поднялся Хорёк. — Но ты слишком много болтаешь, и у меня от тебя уже мурашки по коже.

Сет прочистил горло, щелкнул замком и откинул крышку:

— У тебя есть покупатель, говоришь? — Он запустил руку внутрь. — Вот на это.

И вытащил наружу голову за обвисшие безжизненные патлы желтых волос.

— Это, э-э... — выдавил Хорёк и осекся, будто напрочь забыл слова, которыми называют отрезанную бабскую башку.

Сет любезно пришел на помощь:

— Это отрубленная голова мертвой женщины.

Татуированные губы Рохана приоткрылись. Выражение его лица сейчас до жути напоминало мину покойницы:

— Положи обратно.

— Патре...

Рохан подался вперед так резко, что пряжка его натянутого до предела ремня звякнула о столешницу:

Трое мужчин молча уставились на жуткую добычу.

— Но покупатель-то у тебя есть, — не удержался Сет.

— Завали ебало, — глухо, на одной ноте процедил Рохан, — пока я думаю.

Он сложил пухлые руки на животе:

— Покупатель у меня есть. Определенно есть. А уж зачем ему эта дрянь — не моя забота. Мое дело — достать и сбыть. Значит, поступим так. Ты, Хорёк, собираешь наших подручных джентльменов, тащишь их сюда и передаешь клиенту, что планы поменялись. Пусть сам катится сюда за товаром.

— А мне что делать? — спросил Сет.

— А ты, Сет... — Рохан задумчиво пожевал ус. — А ты, Сет, можешь катиться нахер отсюда и валить спать.

Сет поднялся, но замялся на месте, переминаясь с ноги на ногу:

— Тут такое дело... насчет «спать».

Рохан тяжело прищурился:

— Это еще что значит?

— С ночлегом у меня сейчас, скажем так, временные трудности. — Сет изо всех сил старался скрыть краску на щеках. — Я жил у вдовы Нунции, но уговор был такой, что я завязываю с ремеслом. А когда я снова взялся за старое, она почему-то не оценила.

— Тогда какого кровавого хуя ты полез обчищать меня?!

— Я... ну... — Сет потер сросшийся палец. — Я хотел вернуть ей долг и свалить из города. Это должен был быть мой последний куш. По крайней мере, в теории.

Рохан шумно выдохнул носом:

— Какой же ты конченый долбоеб, иль Гутьерре.

— Сбился с шага малость, патре. Бывает.

— Проваливай на конюшню в «Гремучник» и найди себе угол в сене. Если поймают — скажи, что за стойло платит Рохан иль Аганте.

Сет вышел из кабинета, оставив Рохана и Хорька шептаться над своими делами. Напоследок, пока створка не захлопнулась, он еще раз бросил взгляд на деревянный ящик на столе.

«Кто эта бледная баба? Зачем ей голова? Зачем я ее украл, кому она понадобилась и кто вообще такая эта Аннализ?»

Темное предчувствие в глубине нутра подсказывала, что ответы найдутся быстрее, чем хотелось бы. К этому голосу примешался другой — Лис на спине беззвучно покатывался со смеху, помахивая чернильным хвостом.

— Сет.

«Еще минуточку. Ну пожалуйста. Дай сбежать от всего этого еще хоть на минуту. Солома щекочет нос. Жесткие доски под ребрами».

— Вставай, твою мать, Сет! Быстро!

Свет безжалостно резанул по слипшимся глазам. В воротах конюшни чернел силуэт Григория.

— Встаю я, — Сет с трудом оперся на локти. — Поднимаюсь.

— Вердуго приехал, — бросил старик.

Сет замер:

— Что?

— Вердуго в городе, — Григорий махнул рукой в сторону мутно-зеленого рассвета. — На месяц раньше срока. Как минимум.

Исполинский Деметрий угрюмо косился из соседнего стойла, пока старик сыпал новостями.

— Ты хоть понимаешь, что это значит, раз он заявился так рано? — Григория буквально трясло от нервов.

Сет попытался завести сонный мозг:

— И что это значит?

— Это значит, что он шел с самого побережья и ни одной головы для пожирателя душ не наскреб! Значит, у него недобор по клятой норме! И Крисовой теперь пиздец!

— Твою мать... — выдохнул Сет. — Бедная девка.

Он работал с Крисовой на кухне. Весь город втайне надеялся, что Вердуго Эрхейс прибудет с полным запасом гексиса, в благодушном настроении — насколько этот упырь вообще мог быть благодушен, — и пощадит девчонку. Но бывали годы, когда их палач заявлялся поздно и с перевыполненной нормой, а бывали вот такие проклятые дни.

— Я наружу, — Григорий зашагал к свету. — Убирайся отсюда.

Сет уже стоял на ногах, выбирая солому из волос:

— Да ухожу я. Полегче.

Он поплелся за стариком на площадь. Его предупредили, но нутро все равно оборвалось и ухнуло вниз при виде толпы вокруг эшафота. Закон о свидетелях был непреклонен: всякий, кто способен стоять на ногах, обязан своими глазами видеть работу Вердуго. Посреди людского моря, обособленная, словно упавший метеорит, возвышалась тяжелая громада кареты палача.

Пара вороных битюгов, впряженных в массивную карету из черного кованого железа: глухие шторы задернуты, спицы и заклепки усеяны черепами. С верхнего поручня свисал черно-зеленый штандарт Легиона.

Вот только на козлах сидел не привычный старый хрыч Эрхейса. На этот раз правил молодой парень — почти мальчишка, нескладный, с длинными конечностями подростка, который вымахал за одно лето. Словно дождавшись появления Сета, он поднялся во весь рост и звонко выкрикнул — знакомые слова из чужой, юной глотки:

— Слава Колдуну-Генералу! — прокричал он. — Слава Заклятию Смерти, под которым он хранит нас! Слава Вердуго, и дорогу палачу!

Шепоток ужаса в толпе взметнулся волной, достигая пика. Сейчас дверца кареты распахнется, и наружу ступит Вердуго со своим страшным, вечно жаждущим крови мечом.

Но ничего подобного не произошло.

Вместо этого скрипнула дверь на другом конце площади. Дверь трактира «Гремучник».

Кровь в жилах Сета застыла, а затем панически метнулась обратно в колотящееся сердце, превратив руки и ноги в тяжелые булыжники.

На солнце шагнула Аннализ.

При ярком дневном свете, без шляпы, ее кожа оказалась не просто бледной — она была начисто лишена цвета. Мертвенно-серый оттенок глухого пасмурного дня. Темных очков на ней не было. А глаза под ними оказались вывернуты наизнанку: сплошная чернильная тьма от края до края, и пара крошечных белых огоньков-зрачков, блуждающих по ахнувшей от страха толпе.

Каждый в Проссимо знал, что означают такие глаза.

Она была незажженной. Ее душа давно покинула бренное тело и была намертво заперта в мече на боку — пьющем чужие жизни клинке угрюмого Вердуго.

Вот только этого меча на боку при ней не было. И угрюмой она не выглядела ни на гран.

— Утречко всем, — она широко осклабилась, сверкнув щербинкой между зубами. — Что слыхать?

В ответ — гробовая тишина, нарушаемая лишь чириканьем птиц.

Наконец кто-то осмелился подать голос:

— Э-э... Милостивая госпожа Вердуго. — С балкона своей усадьбы, возвышающейся над площадью, прочистил горло Рохан иль Аганте. — Мы ожидали не вас.

— А. Ну да. В общем, — Аннализ неспешно зашагала к помосту; толпа перед ней расступалась, будто живая вода. — До вас должны были довезти предписание, что я на подходе, но видать, не судьба. Почтового, небось, серафимы сожрали или еще какая дрянь приключилась. — Одна из ее огромных татуированных лапищ ухватилась за перекладину эшафота, и женщина легко взлетела на помост, презрев ступени; полы ее пальто взметнулись, словно крылья гигантского ворона.

— Вердуго Эрхейс сдох, — ее слова гулко прокатились над площадью, окончательно оборвав шепотки. — Загнулся на северном побережье в прошлую Зимнюю Войну. Так что мои соболезнования, если он кому-то приходился другом. Хотя вряд ли.

Она коротко хохотнула и даже слегка нахмурилась, заметив, что шутку никто не поддержал.

— Как бы то ни было, — продолжила она, — его участок теперь отошел ко мне. Зовут меня Аннализ аль Идрис. В упряжи Драко и Драка. А это мои шкеты.

Она указала на мрачного юнца, который уже спрыгнул на землю и встал у колеса. К нему подошла девчонка-подросток — сутулая, зажатая, как все сопляки ее возраста, когда на них пялится сотня глаз.

— Вон там моя дочурка Офелия, — расплылась в улыбке Аннализ, показав ямочки на щеках. — А с сыном моим Тиаго вы уже познакомились. Поздоровайся, Тиаго.

— Привет, — буркнул парень.

И теперь, глядя на него, Сет отчетливо видел фамильное сходство: та же линия бровей, тот же хищный нос. И те же глаза — черные, как смоль. И у Офелии тоже. Оба — белые, как бумага.

Многие Вердуго со временем становились незажженными. Если не начинали такими, то быстро к этому приходили. Но Сет никогда в жизни не видел незажженных детей.

— Меч, Тиаго, — скомандовала Аннализ. — Будь добр.

Тиаго ступил на подножку и перемахнул на козлы. Обратно он спустился с мечом в руках.

Вердуго сменился, но меч у них у всех был один и тот же. Сотня пар глаз неотрывно следила за тем, как оружие переходит из рук в руки, жадно впитывая каждую зловещую деталь. Навершие в виде черепа с полумесяцем. Голая рукоять из вороненой стали. Чудовищные ножны, окованные серебром. Оружие было таким же огромным, темным и налитым смертным ужасом, как и женщина, сжавшая его в руках.

Аннализ вскинула клинок на эшафот:

— Вы бы посторонились малость, народ. Зона поражения, все дела.

Зеваки из первых рядов с визгом попятились. Тиаго остался стоять как вкопанный, угрюмо глядя на мать снизу вверх. Аннализ сомкнула кулак на рукояти и рванула сталь из ножен.

И следом за клинком хлынула кровь.

Сначала тонкими струйками, затем густым потоком, а когда наружу вышел последний локоть стали — взметнулась настоящим фонтаном. Это повторялось из года в год, но толпа все равно испуганно ахнула. Секунда алого гейзера из устья ножен — и фонтан иссяк.

Обнаженный клинок блестел на утреннем солнце от крестовины до утяжеленного острия. У основания лезвия в металле было вырезано прямоугольное окно в две ладони высотой. Внутри пустоты виднелись счеты. На спицах тускло поблескивали изумруды размером с ноготь.

Аннализ, чья правая половина тела теперь была щедро залита багровым, весело присвистнула, глядя на невозмутимого сына:

— Ну и окатила же я тебя в этот раз, Солнышко.

Тиаго молча вытер лицо рукавом:

— Если б я тебя не знал, решил бы, что ты целилась.

Она хохотнула и сбросила пропитавшееся кровью пальто. Под ним оказалась туника без рукавов, и вид ее плеч — тяжелых, бугрящихся мышц под меловой, сплошь покрытой татуировками кожей — вызвал новую волну испуганного шепота. Палач закинула меч на плечо и уперла свободную руку в бедро:

— В этом городишке есть кто-нибудь вроде коррехидора? Управляющий, градоначальник, хоть кто-то при должности? — Она сощурилась в толпу. — Не стесняйтесь, выходите.

Все знали негласную правду: Проссимо безраздельно заправлял патре Рохан иль Аганте. Это была вотчина синдиката, и так было годами. Но на подобные случаи у них всегда держали замшелого чинушу в потускневшей кирасе германдаты и со столь же облезлым титулом, которого вытаскивали на свет божий исключительно ради показухи.

Вот и он заковылял вперед, сдергивая шляпу с пером:

— Начальник германдаты Картер, госпожа Вердуго!

— Начальник германдаты? Сойдет, — Аннализ махнула ему рукой, свободной от тяжелой вороненой стали. — Веди сюда осужденных, Картер. Поглядим, кому нынче положено снести голову.