Груминг. Кажется, я слышала это слово в какой-то передаче о животных, а может, и нет. Я ответила, что не знаю.

— Это когда ребенка постепенно приручают к себе на протяжении долгого времени. Шаг за шагом лишая его возможности оторваться от тебя. Сама жертва при этом даже не осознает, что находится под чужим контролем. Ей искренне кажется, что она все делает по собственной воле. Этот термин часто используют, когда говорят о сексуальном насилии над детьми.

— ...Ты хочешь сказать, что между тем человеком и Кисарой...

— Я не утверждаю этого. Я говорю, что ситуация выглядит именно так.

Масаоми-сан чеканил каждое слово отдельно:

— Дочь обожает отца. Если взять этот факт за основу, мы получаем проявление ее личной воли. И как верно заметил Асаги, эту волю придется уважать. Но если окажется, что отец целенаправленно делал девочку зависимой от себя еще со времен средней школы — все в корне меняется. Тогда разговор о проявлении уважения к воле дочери превращается в историю о ее спасении из отцовского плена.

Спасение. Это слово идеально легло на пустовавшее место в моей груди.

Кисара возненавидела меня не потому, что я сделала что-то дурное. А потому, что тот человек искривил её способность здраво мыслить.

И то, что она с абсолютно серьезным лицом продолжала заявлять о своей любви к отцу. И то, что, обладая прекрасной внешностью, она упорно ни с кем не встречалась. И то, как жестко она обвиняла меня сегодня.

Все встало на свои места.

Это не мать оттолкнула собственная дочь. Просто с девочкой проделали такую манипуляцию.

Если взглянуть на это под таким углом, воспоминания о ее взгляде, которым она исподлобья сверлила меня в комнате, приобрели совсем иной смысл. Чем сильнее дочь ненавидела меня, чем яростнее защищала того человека — тем неопровержимее это доказывало, насколько глубоко он на нее повлиял.

— ...Микагэ-сан.

Голос Асаги вклинился в разговор.

— То, о чем вы сейчас говорите, в теории звучит складно. Но есть один момент, который необходимо прояснить до конца.

— Говори.

— Дочь заявляет, что любит отца, и находится от него в зависимости. Однако рассуждать об этом — одно, а выдвигать конкретные обвинения в совершении преступления на сексуальной почве — совершенно другое.

Сексуальное преступление. Это слово впервые прозвучало вслух.

— Если мы намерены добиваться начала расследования, нам потребуется четко заявить о характере причиненного вреда. Когда, где и в какой форме все происходило. Более того, нужны фактические обстоятельства, подкрепляющие это заявление. На данный момент у вас на руках, сударыня, есть лишь слова и поведение вашей дочери... Скажите, сударыня, доводилось ли самой дочери когда-либо прямо заявлять вам, что муж совершил против нее какие-то противоправные действия?

Я ответила не сразу. Ответ я знала и так. Тот человек никогда ничего подобного не делал. Я прожила с ним под одной крышей двадцать лет и знала это лучше всех.

— ...Нет, не доводилось.

На другом конце провода оба замолчали. Я прекрасно понимала смысл этой паузы. Но, осознавая его, предпочла промолчать.

— Асаги, — произнес наконец Масаоми-сан.

— Мне нужно лишь одно — оградить этого мужчину от Кисары. Больше ничего. Что для этого требуется? Просчитай все варианты.

— ...А если улик нет?

— Именно за этим я к тебе и обращаюсь.

Снова воцарилась тишина. На сей раз короткая.

— ...Понятно. Мы подготовим текст заявления самостоятельно. От вас же потребуется, сударыня, постараться припомнить все, что вы видели и слышали за последнее время, с максимальной детализацией. Даты, места, фразы. То, как дочь и ваш супруг вели себя, оставшись вдвоем.

Если поднапрячься, вспомнить можно было многое. Двадцать лет ничем не примечательных с виду будничных сцен.

— ...Я поняла.

Я убеждала себя, что делаю это ради дочери. Ради того, чтобы вырвать мою девочку из лап этого человека.

Правда, в глубине души я знала, что дело не только в этом. Взгляд моей дочери, полный презрения. И лицо того человека, который стоял перед ней, безмолвно прячась за ее спиной. Я хотела, чтобы они оба поняли. Чтобы те двое, что растоптали меня и ушли, наконец осознали, что именно они натворили.

— Нам понадобится время, — сказал Масаоми-сан.

— Время, в течение которого этот мужчина не сможет находиться рядом с Кисарой. Подойдет даже обычный допрос. А если его задержат — тем лучше. Главное, чтобы эти двое оказались разлучены. — Вопросы ареста и заключения под стражу находятся в компетенции полиции и суда. Я не могу гарантировать, что подача заявления автоматически приведет к такому исходу, — ответил адвокат. — Однако сам факт начала расследования сделает невозможным их дальнейшее совместное проживание в том же формате, что и сейчас. — Этого будет достаточно. За это время я увижусь с Кисарой.

— ...А вдруг она не захочет меня слушать? — сорвалось у меня с губ.

Стоило вспомнить сегодняшний взгляд дочери, как в иной исход вериться переставало.

— Пусть она не станет слушать тебя, но если разговор зайдет об «отце» — разве она откажется? — Масаоми-сан произнес это так, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Если она испугается за судьбу отца, она придет. Если сказать ей, что это единственный способ спасти его, она станет слушать... Раз уж девочка так привязана к этому мужчине, почему бы не воспользоваться этим?

Я помолчала какое-то время. А затем ответила: «Хорошо».

— И еще один вопрос — о разводе, — продолжил Масаоми-сан. — Асаги. Здесь нам потребуется выстроить совершенно иную юридическую конструкцию.

— Согласен. Вопрос с дочерью и вопрос с вашим супругом лучше развести... Сударыня, поднимал ли ваш муж на вас руку?

«Что?» — вырвалось у меня.

— Какое еще рукоприкладство, он никогда бы... — начала я и осеклась.

Потому что на полуслове вдруг поняла, о чем именно спрашивает Асаги.

Я вспомнила ту ночь на кухне. Тот человек, поставивший жестянку на стол и молча ждавший меня. Его незнакомый, пугающе низкий голос, когда он потребовал не пытаться его обмануть. И его руку, скользнувшую по столу и оставившую передо мной ту самую фотографию. Тогда мне и впрямь стало страшно от его голоса. Это была правда.

Жена, изнуренная домашним насилием со стороны мужа, требует развода ради собственной безопасности и безопасности дочери. Именно так все это будет выглядеть.

До сих пор обвиняли во всем только меня. Жену, изменившую мужу. Жену, которая годами водила его за нос. Мать, пытавшуюся лгать собственной дочери. Муж смотрел на меня именно так.

Теперь же роли менялись местами.

Я переходила на сторону обвинителя. А тот человек становился обвиняемым. Я превращалась в жену, терпелившую побои, и в мать, защищающую свое дитя. Возвращение Кисары автоматически становилось частью этой благородной борьбы.

— ...Господин Асаги.

Я услышала собственный голос и поразилась тому, каким чужим он стал.

— Пожалуйста, подготовьте всё необходимое и для этого.

— Слушаюсь.

Масаоми-сан ничего не добавил. Его молчание было лучшим ответом.

Втроем мы коротко обговорили дальнейшие шаги. Добиться от того человека согласия на развод. Оградить Кисару от его влияния. На первое время этого было более чем достаточно.

— Рейка. Ты ни в чём не виновата. Ты просто возвращаешь свою дочь.

Произнеся это напоследок, Масаоми-сан повесил трубку.

В комнате в японском стиле вновь воцарилась тишина. Я снова посмотрела на осколки, усеивавшие татами. Разбитая фоторамка. Раздавленная шкатулка. Осколки пиалы с цветами сакуры. Расколотое зеркальце.

Еще недавно все это казалось мне безвозвратно утраченным. Теперь же я видела в них нечто иное. Вещественное доказательство того, в каком состоянии находился мой ребенок. Тому, что этот мужчина сотворил с моей девочкой.

Кисара обязательно вернется. Пусть сейчас она отравлена его влиянием, но стоит им пожить отдельно, как она рано или поздно прислушается к моим словам. Она поймет, что мать была права.

Масаоми-сан, я и Кисара. Я живо представила себе наш будущий дом, где мы будем жить втроем.

Тихий дом, в котором нет этого человека.

《От лица: Масаоми Микагэ》

Асаги закрыл свой блокнот, сидя на диване напротив. Я положил телефон с завершенным вызовом экраном вниз на полированную поверхность стола.

Этот человек работал со мной уже пятнадцать лет. Официальный титул юридического советника семьи Микагэ был лишь прикрытием; на деле он молча и безупречно выполнял всю ту грязную работу, которую наше семейство предпочитало не выносить на свет. То, что сегодня вечером он случайно оказался здесь, было чистой удачей.

— Вы серьезно? — спросил Асаги, не сводя глаз с перевернутого смартфона. — Насчет того, чтобы бросить нынешнюю супругу и сойтись с этой женщиной?

— Хах, неужели даже вы поверили в эту сказку?

Я допил то, что оставалось на дне бокала.

— Если бы мне действительно была нужна Рейка, я бы выбрал ее еще двадцать лет назад. Женщина, у которой ветер свистит и в голове, и между ног — прекрасный вариант для роли любовницы, но делать ее своей законной женой я не нанимался.

— Жестоко с вашей стороны.

— Это факт, ничего не попишешь. В конце концов, я никогда не принуждал эту дуру к близости. Она сама умоляла ее «приласкать», я лишь шел ей навстречу. А все эти разговоры про замужество и прочее — пустые любезности.

— Что же будет после того, как она разведется? Опасаюсь, как бы она не наделала глупостей, уверовав в вашу искренность.

— Она — воплощение чистого инстинкта самосохранения, у нее кишка тонка на масштабные глупости. К тому же, если сопоставить влияние ее родни и мощь группы Микагэ, ей хватит ума сообразить, чем обернется любая самодеятельность. Считать выгода эта женщина умеет превосходно.

Асаги больше не стал расспрашивать. Умение вовремя замолчать и было главной профессиональной чертой этого человека.

Честно говоря, разведется Рейка или нет — мне было абсолютно все равно. Всё, чего я хотел — заполучить Кисару, а развод выступал лишь удобным инструментом для достижения этой цели.

Дочь, унаследовавшая мою кровь. Девочка, которую этот мужчина двадцать лет растил в уверенности, что она принадлежит ему.

Я видел ее лишь однажды. Она тогда еще носила школьную форму средней школы. Приведенная Рейкой девочка послушно склонила голову у края коридора, в точности выполняя инструкции матери. Когда она подняла лицо, передо мной словно предстала юная Рейка.

Сколько лет прошло с тех пор? Судя по редким фотографиям, унаследовав от матери разве что смазливую мордашку и неплохую фигуру, выросла она в писаную красавицу, способную затмить любую модель. По крайней мере, внешне она на голову превосходила мою нынешнюю послушную и пресную жену вместе с дочерью. Уж по меньшей мере, ее вполне можно было бы пристроить в холл нашей корпорации в качестве украшения для приема гостей.

У меня с юных лет была дурная черта: я не выносил, когда вещи, которые мне приглянулись, доставались кому-то другому. Будь то деньги, работа или женщина. Всё, чего я желал, я добивался с помощью интриг и расчета. Именно так я и выстроил свое нынешнее положение.

Сколько ей там, двадцать? В таком возрасте человек имеет полное право сам выбирать, где и с кем ему жить. Как совершенно верно заметил Асаги. Значит, нужно сделать так, чтобы она сама приняла именно такое решение.

Того мужчину, Сакуто Синомию, я знал плохо. Да в общем-то, и не было нужды вникать. Просто глупый выбор увядающей Рейки, которая не была выбрана мной и искала хоть какую-то опору. Не более того.

Остается только пожалеть Рейку за ее идиотизм — оставить на видном месте коробку со всеми уликами. Но крышку этой коробки открыл никто иной, как сам ее драгоценный муж.

Двадцать лет ящик Пандоры был надежно запечатан, а он взял и распахнул его собственными руками. Что ж, коль скоро на свободу вырвались все эти бедствия и напасти, ему придется принять их сполна. Если не захлопнуть крышку вовремя, не останется даже «надежды». Даже если речь идет о семье, нарушение чужих табу никогда не проходит безнаказанно.

Проблема для меня заключалась лишь в одном. Судя по всему, Кисара была слишком сильно привязана к этому мужчине. По нынешним временам странноватый формат отношений отца с дочерью, но, судя по всему тому, что удалось узнать, до реального сексуального насилия там дело не дошло. Да и по характеру тот тип явно не способен на подобные выкрутасы.

И тем не менее, пока девочка смотрит на того мужчину, на нашу сторону она не перейдет. Даже если притащить ее сюда силой, любви и преданности от нее не дождешься.

Значит, образ нужно разрушить. Кем приходился этот мужчина для девочки? Эту роль придется переписать заново. Выставить все так, будто мы спасли дочь, томившуюся в плену у собственного отца — и дело в шляпе.

В конце концов девочка сама поверит, что ее спасли. А уж мы позаботимся о том, чтобы обставить все наилучшим образом. В конце концов, она плод чрева глупой бабы, способной мыслить исключительно маткой — кровь не водица.

А тому господину придется подвинуться. Он и так пользовался чужой красивой женой и чужой красивой дочкой целых двадцать лет. Желать чего-то большего после этого — верх наглости.

— Асаги.

— Слушаю.

— Приступай. А с Рейкой я поговорю сам, чтобы она не натворила лишней глупости.

— ...Понятно.

Асаги поднялся с кресла и вышел из кабинета. Дождавшись щелчка закрывающейся двери, я перевернул телефон экраном вверх.

На дисплее горел лишь один пропущенный вызов от Рейки. Когда-то у нее была ценность — она была красивой, покорной женщиной, привязанной ко мне и растившей моего ребенка. Было в этом и определенное превосходство: позволять другому мужчине растить мое семя.

Теперь всего этого больше нет. В этот список пора вносить другой номер.

Жди. Скоро я заберу тебя к себе.