Андзай открыл глаза. Осторожно выглянул из-под руки Тосиаки. Тосиаки почувствовал, как Андзай вздрогнул в ужасе, увидев фигуру перед собой.

Он долго стоял неподвижно, а потом сорвался.

— Марико, — прошептал он и бросился к секционному столу.

— Стой, — сказала новорождённая Ева, прежде чем Тосиаки успел отреагировать.

Мгновением позже Андзай исчез из поля зрения. Тут же за спиной Тосиаки раздался глухой удар.

Он не успел обернуться, когда что-то рухнуло ему на голову. Он вскрикнул и согнулся.

Ещё один удар. Содрогаясь от ужаса, он обернулся.

Андзай был сгорблен на полу, кровь стекала по его вискам. На его тело осыпалась белая пыль. Тосиаки заметил тонкую трещину, тянувшуюся по стене почти до потолка. Лишь спустя несколько секунд он понял, что она возникла от удара тела Андзая.

Андзай слабо застонал, не в силах подняться.

Что-то мелькнуло на краю зрения Тосиаки. Он поднял взгляд — и увидел, что Ёсидзуми бросился к кнопке сигнализации на стене.

Но Ева уловила его движение. Как только Ёсидзуми потянулся к тревожной кнопке, она широко раскрыла рот и низко зарычала.

Ёсидзуми закричал. Его руки вывернулись назад, тело развернулось вокруг своей оси, и он рухнул головой на пол с глухим треском.

Ева улыбнулась, явно наслаждаясь его болью. Тело приподнялось в воздух. Она полностью управляла им. Ёсидзуми закрутился в пустоте. Он кричал, а глаза Евы сверкали, когда она швыряла его от стены к стене. Через какое-то время его одежда пропиталась кровью. Когда он обмяк, Ева подвесила его вниз головой, а затем резко отпустила, словно марионетку, у которой перерезали нити. За мгновение до того, как голова Ёсидзуми коснулась пола, она снова остановила падение и подняла его вверх, играя с ним так снова и снова.

— Хватит! — выкрикнул Тосиаки, сам не понимая, что говорит.

Ева качнулась и обернулась к нему.

Он сглотнул и застыл. Тяжёлый удар — это Ёсидзуми наконец упал, но Тосиаки даже не смог повернуться в его сторону.

Ева оскалилась.

Тосиаки услышал, как со всех сторон в комнате зазвучали голоса.

Задыхающиеся, прерывистые. И не один-два — множество, нарастающих, словно хор.

Его охватил ужас.

Это были стоны Киёми. Что-то, что должен был знать только он. Сладкая, бесконечно тянущаяся песня, дремавшая глубоко в его памяти. Стоны его жены, чутко откликавшейся на его ласки… теперь — стоны, множащиеся, сливающиеся в безумный вокальный поток. Он взглянул на другую сторону комнаты. Кто-то заговорил голосом Киёми. Её образ хлынул в сознание, захлестнув его. Каждое выражение лица, каждый жест — накатывали бурными волнами: Киёми улыбающаяся, нахмуренная, плачущая, спокойная, прижатая к его груди… Десятки, сотни, тысячи Киёми заполонили его разум.

Его взгляд был пленён этим наваждением.

Вскрытый труп на полу раскрыл рот и закричал от удовольствия голосом Киёми.

Мёртвые в зелёных операционных халатах лежали с широко раскрытыми глазами и стонали.

Разум Тосиаки начал рушиться. Стоны создавали иллюзию, что он обнимает Киёми. Когда она стонала «а-а», он втягивал губами её соски, когда мурлыкала, не разжимая губ, он проводил языком по её рёбрам и спине, когда будто вскрикивала — ласкал её там; когда чередовала «ааа» и «хаа» — он входил в неё, обнимал крепко, снова и снова целовал, толкался, видел, как её тело в беспорядке, и это лицо накладывалось на белый труп, из которого вываливались кишки… Когда он успел встать? Те, что в хирургических халатах, тоже двинулись к нему… он обнимал Киёми… стоны исходили от мертвецов… Киёми была трупом… мёртвой, но стонущей… он занимался с ней любовью… почему… с чем я сейчас… что это за холод… эти кишки, обвившиеся вокруг моих рук… это Киёмины?… я делаю это с трупом?… с телом Киёми со смертью мозга?… её стоны всё громче… ей это нравится… Киёми — это… Киёми — это… Киёми — это… Киёми — это…

— СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ-СТООООЙ!!

Голоса смолкли.

Трупы рухнули на пол, блеснули и тут же растворились, оставив после себя лишь едва слышный влажный звук. Ни единого язычка пламени. Огонь, который вызывала Ева 1, и рядом не стоял с этим.

Андзай, вцепившись в Марико на секционном столе, кричал в исступлении. Её глаза были открыты, но она не реагировала на отчаянные вопли отца.

Ева смотрела на Андзая холодным взглядом.

— Не смей! — повысил голос Тосиаки.

— Слишком поздно.

Не сводя взгляда с Андзая, Ева чуть склонила голову набок. Одна из ног Андзая дёрнулась вверх, неестественно потянувшись к потолку. Она собиралась снова метнуть его о стену.

Даже когда всё его тело, от бёдер и ниже, взмыло в воздух, Андзай не отпустил дочь. Ева нахмурилась.

Его тут же дёрнуло в сторону. Пролетая мимо, он задел щёку Тосиаки, а затем с грохотом врезался в стену. Но на пол он не упал — распластанный, с лицом, вдавленным в бетон, он остался прикован к поверхности. Глаза крепко зажмурены, мышцы лица искажены от давления.

Без всякого предупреждения та же невидимая сила стиснула и Тосиаки, прижав его к стене прежде, чем он успел хоть как-то сопротивляться. Сила была настолько чудовищной, что он не мог даже шевельнуть пальцем. Щёки вдавило внутрь, они почти соприкоснулись во рту. Он не мог даже моргнуть.

Стоп.

Прекрати немедленно. Но он не мог произнести эти слова. Язык не двигался. В зрачках отражалась фигура Евы. Она медленно шла к ним, скользнув взглядом по булькающей массе, в которую превратилась Ева 1, и та в ответ мрачно улыбнулась. Ева ослепительно улыбнулась своей умирающей «матери», а затем снова повернулась к Андзаю и Тосиаки.

Идёт! — в беззвучном крике завопил Тосиаки. Давление нарастало. Кишки болезненно скрутились. Череп заскрипел. Горло сдавило так, что он не мог вдохнуть. Казалось, что из тела вырываются искры. Убить их было бы для неё слишком просто. Трупы хирургов исчезли мгновенно, без следа. Теперь Ева просто играла с ними, как хищник с загнанной добычей, как ребёнок, отрывающий насекомому лапки. Он не мог простить себе этой беспомощности. Не мог простить, что всё, что ему оставалось, — молить о пощаде.

Сознание мутнело. Взгляд застилало красным — сосуды лопались за глазами. В теле что-то глухо лопнуло, и оттуда потекло горячее. Но в сердце Тосиаки продолжал кричать Еве, приказывая ей остановиться.

— Папа…

Тосиаки вздрогнул от услышанного. В уши ворвался какой-то неразборчивый хрип, но в голове он превратился в японские слова. Ева назвала его «папой». Голова закружилась. Краем глаза он увидел её.

На лице застыла ужасная ухмылка.

Всё его тело содрогнулось. Он не мог поверить в то, что видел. Сосуды лопались повсюду, кости трещали. Улыбка Евы выжглась в сознании. Он не мог закрыть глаза, как бы ни старался; не мог закричать, чтобы разорвать этот кошмарный образ. Это была ухмылка, которую иначе как чудовищной назвать было нельзя. Он больше не мог это выносить. Не хотел жить, зная, что эта гримаса навсегда отпечатается в памяти. Просто убей меня поскорее, — молил Тосиаки. — Раздави меня!

В этот момент Ева скривилась.