Зрение Тосиаки закружилось красными облаками, когда кровь хлынула противотоком к макушке.

Он хотел бежать, но его руки были скованы.

Киёми с ужасающей силой просунула свой язык в его рот. Тосиаки стиснул зубы, чтобы не пустить его. Этого было недостаточно. Она разжала его рот, и её похожий на слизняка язык ворвался внутрь. Сначала он был солёным, а затем появилась гнилостная сладость. Вкус культуральной среды. Киёми боролась с обезвоживанием, вобрав в себя культуральную среду.

Её язык начал извиваться, облизывая его зубы сзади, дёсны его коренных зубов, вход в его горло. Она обвила своим языком его собственный.

Она потянула его правую руку, приближая её к своему телу.

— Дотронься до меня, — сказала она голосом, полным возбуждения. Тосиаки, сопротивляясь, сжал кулак. Она крепко схватила его за запястье, и боль заставила его уступить.

Киёми прижала его руку к своей груди. Её сосок затвердел и резко выпрямился. Она угрожающе сжала его запястье, словно говоря: Ещё…

Её другая рука была занята ослаблением его галстука. Она сорвала пуговицы с его рубашки. Рот Тосиаки всё ещё был заблокирован, хотя он задыхался.

Его правую руку повели вниз. От её груди к пупку, затем к влажной поросли ниже. Он сопротивлялся, но она держала его стальной хваткой. Низ её живота содрогнулся. Вязкая материя потекла из него и растеклась по её коже. Весь её нижний торс был кипящим котлом. Тосиаки не мог разобрать, что было слизью, а что плотью. Всё это горело. Жар был ужасен.

Она толкнула его, прижав спиной к поверхности лабораторного стола. Что-то с грохотом упало на пол. Его рубашка была разорвана. Киёми нетерпеливо положила руку на его ремень.

Она отняла свои губы. Тосиаки закашлялся, выплёвывая комки культуральной среды. Нить слизи между их губами натянулась.

— Прекрати…

Он едва мог говорить. Она была на нём, заливая его потоком слизи, текущей из её влагалищного отверстия. Сквозь туман своей беспомощности он видел, как оно набухает и сокращается, готовое в любой момент обрушиться на него.

— Я ждала этого момента, — тяжело дыша, сказала Киёми. — Миллионы лет я ждала… Теперь войди в меня. Войди в меня, взбей меня. Высвободи миллионы лет любви!

Мгновение спустя она стащила с него брюки и нижнее бельё. Её талия стала бесформенной и обвилась вокруг нижней части его тела.

Это было похоже на тигель. Тосиаки закричал. Его тело от талии и ниже, казалось, плавилось, словно огромный желудок переваривал то, что проглотил.

— Ну же, что не так, Тосиаки? Чем это отличается от того, что было раньше? — фыркнула она.

Раздосадованная тем, что тело Тосиаки всё ещё оставалось совершенно съёжившимся, она начала двигать своими тающими бёдрами вверх и вниз. Плоть двигалась внутри неё, складки собирались вокруг его гениталий. Горячий водоворот клеток захватил его мужское достоинство и потянул его вверх штопором, насильно направляя к её влагалищу.

— Тосиаки, как я дорожила тем, что была в твоих объятиях.

Она снова приблизила своё лицо. Он отвернулся.

— Сколько раз мы это делали, позы, даже количество фрикций, всё это запечатлено в моей памяти. Я помню, где ты меня касался, и где тебе нравилось. Потому что я люблю тебя.

Он не хотел слушать. Слышать, как Киёми, такая застенчивая, изрекает столь тошнотворные, пошлые вещи, было просто невыносимо.

Киёми провела языком по его уху и шее и знойным тоном умоляла обнять её, как он делал это раньше. Пока она говорила, её тело содрогалось от удовлетворения.

— Ты мой, и только мой… Я никогда не отдам тебя никому другому. Прошу, я хочу, чтобы ты излил это в меня.

Плоть Киёми начала одарять его своими ужасными импульсами. Бесчисленные щупальца возникли внутри её тела и намертво вцепились в его талию, а её бёдра обрели свой ритм. Отверстие закружилось, сжалось и потащило его вверх. Не успел он опомниться, как её торс тоже начал таять, распадаясь во все стороны. Всё ещё обнимая Тосиаки руками, она полностью поглотила его.

— Тосиаки, люби меня.

Он чувствовал себя так, словно погрузился в лаву. Её тело стало неотличимо от его собственного. Он не мог понять, одет он или наг, и где какая часть его тела. Единственное, что он осознавал, — это жар, сжигавший его изнутри.

Её плоть наступала и отступала, словно океанские приливы: набрасывалась на него, с грохотом разлетаясь брызгами в воздухе, и с гулом уходила назад. Тосиаки был беспомощен перед наслаждением, которое она ему дарила.

Ему казалось, что он распался на составляющие его клетки, и они в вихре смешиваются с её клетками. Клетки Киёми прикреплялись к его клеткам, а затем сливались в одно целое. Митохондрии Киёми впивались в него и касались его собственных. Их мембраны сливались — сначала внешняя, потом внутренняя. Их митохондриальные ДНК сплетались воедино и бешено метались в слившихся митохондриях, проносясь сквозь лабиринтоподобный матрикс. Электроны обезумели, испуская сигналы, подобные молниям. Клетки Тосиаки трепетали. Трепетали митохондрии. Трепетали жиры, сахара и белки. Его ядерный геном ликовал. Ликовали кодоны, нуклеотиды и основания. Сам углерод вибрировал от ласки Киёми.

Тосиаки закричал. Что-то высасывали из самого центра его генома. Он кричал Нет, нет!, но это было бесполезно. Всего его, словно горячую массу, вытягивало наружу, вверх, всё выше к Киёми. Извержение повторялось снова и снова. Киёми билась в буре конвульсий. Сознание Тосиаки растаяло.