В шесть вечера их троих допустили в отделение интенсивной терапии.

Перед входом им велели переодеться в бледно-зелёные стерилизованные халаты и шапочки, надеть специальные маски. Кроме того, нужно было продезинфицировать руки и ноги. Для Тосиаки всё это было привычно: он провёл немало экспериментов на животных, где предотвращение инфекции и ношение такой одежды было обязательным. Но он никогда не мог представить, что наденет её в больнице. Отец Киёми, будучи хирургом, выглядел в таком виде представительно. Лишь мать Киёми, заметно раздражённая грубой тканью халата, чувствовала себя в нём неуютно.

Палата оказалась неожиданно просторной. Вдоль стены выстроилось несколько каталок, рядом — вдвое меньше аппаратов для переливания крови. В стену были вмонтированы два небольших монитора, от которых тянулись бесчисленные трубки и провода. Несмотря на обилие техники, большинство коек пустовало, и в помещении царила дремотная тишина.

Киёми лежала на второй от входа кровати. В её ноздри были вставлены трубки. Взгляд Тосиаки проследил их ход: они шли от носа к похожему на ведро устройству, оттуда — к белому аппарату с несколькими ручными регуляторами и шкалой с колеблющейся стрелкой. Каждый раз, когда стрелка дёргалась, аппарат издавал тихое шипение. Это был, как объяснил врач, аппарат ИВЛ. На стене оба монитора мерцали, фиксируя активность мозга Киёми.

Все трое подошли и уставились на неё. Голова была выбрита и замотана тканью и бинтами, остальное тело укрыто простынёй — никаких других повреждений не было видно. Если не считать шрамов на голове, она выглядела совершенно невредимой.

После выхода из палаты врач пригласил их в свой кабинет. Он усадил их и указал на снимки КТ Киёми, закреплённые на световом планшете. Показывая данные электроэнцефалограммы, врач начал подробно объяснять её состояние. Смерть мозга, сказал он, — это необратимое состояние, возникающее, когда ствол мозга перестаёт получать кровь и утрачивает функцию. Это отличается от «вегетативного состояния», при котором ствол всё ещё работает. Больница обязана подтвердить состояние потенциального донора официально утверждённым обследованием по стандартам Министерства здравоохранения и социального обеспечения. Здесь же они могут провести дополнительные проверки реакции мозга и сделать больше снимков КТ.

— Это результаты первого обследования, проведённого в пять часов, — сказал врач.

Он передал им таблицу с результатами исследования слуховых вызванных потенциалов ствола мозга, реакции зрачков и дыхательных тестов. Объясняя каждое значение, он подчеркнул: никакой реакции на стимулы на энцефалограмме, самостоятельного дыхания нет. Стоит отключить аппарат, и дыхание прекратится, сердце остановится, температура тела резко упадёт.

Справа на бланке пустовал столбец для результатов второго обследования, назначенного на завтра после полудня.

— Посмотрим, подтвердятся ли результаты. К тому моменту пройдёт более шести часов, и так мы исключим ошибку.

Тосиаки слушал вполуха. Он никак не мог выбросить из головы спокойное выражение лица Киёми.

— Пока оставим её на аппарате, — продолжил врач. — Советую вам, как семье, обсудить, когда его отключить. До этого мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы её поддерживать: будем вводить питательный раствор, менять положение тела, чтобы не было пролежней. Но поймите — хотя она и дышит, Киёми уже мертва.

В тот же вечер они вернулись в палату и сели у её кровати. Отец Киёми немного успокоился, а мать всё ещё не могла прийти в себя, раздавленная слезами. Усталость дня оставила тёмные круги под её глазами. Наконец она, совершенно обессиленная, прилегла. Отец решил, что лучше увезти её домой, и увёл её, поддерживая под руку.

Тосиаки остался. Около десяти вечера в палату зашла молодая медсестра, чтобы протереть тело Киёми тёплым полотенцем. Невысокая, вся — сплошная мягкость, лет двадцати с небольшим, она действовала с искренней заботой, и особое внимание, которое она уделяла Киёми, тронуло сердце Тосиаки.

Помогая ей, Тосиаки снова ощутил тепло кожи жены. На спине выступили капли пота, во рту блеснула слюна. Кожа была упругой, щёки с лёгким румянцем. Он никогда не видел «овоща», но в этот момент не мог представить, что его жена подпадает под это жестокое определение.

— Поговорите с вашей женой, — сказала медсестра с улыбкой, вынося судно. — Это подбодрит её.

Тосиаки поверил и всю ночь держал её за руку, рассказывая о своём дне, вспоминая прошлое, говоря, за что её любит. Из её ладони к нему перетекало тепло, грудь ровно поднималась и опускалась под ритм шипения аппарата.

На следующее утро Тосиаки отправился в университет пораньше, охваченный внезапным желанием побыть одному. Он медленно ехал по улицам, которые теперь казались ему лишёнными теней и очертаний. Над территорией кампуса висел лёгкий туман. Вдохнув влажный воздух, Тосиаки вошёл в здание и направился прямиком в свою лабораторию. Было ещё рано, так что вокруг никого не было. Он сел за свой стол и откинулся на спинку стула, глубоко выдохнув. За окном бледные дома вдоль дороги расплывались в далёкой дымке.

Образ Киёми — её лицо, застывшее, как в коме, — стоял у него перед глазами.

Тосиаки становился свидетелем смерти близких чаще, чем ему хотелось бы, будь то от неизлечимой болезни или просто от старости. Он мог честно сказать, что способен понять смерть. Так было до тех пор, пока он не увидел тело своей жены, неподвижно лежащее на больничной каталке. Любые прежние представления о смертности больше не имели силы.

Но действительно ли она мертва?

Пессимизм Тосиаки, словно в бреду, сталкивался с теплом, оставшимся в его ладонях с прошлой ночи, — тонкими волнами противоречия.

Его знания о спорах вокруг смерти мозга были почерпнуты из телевидения, газет, а также из различных учебных материалов и медицинских журналов. Тосиаки, во всяком случае, был скорее «за». Смерть мозга для него была научным вопросом, который несправедливо подвергался сентиментальным спорам. Когда существовали пациенты, нуждающиеся в пересадке органов для выживания, почему, задавался он вопросом, люди не решаются изымать органы у доноров со смертью мозга?

Он закусил губу при мысли о том, чтобы забрать органы из живого тела Киёми.

Тосиаки проводил вскрытия крыс и мышей почти каждый день, но он был далёк от того, чтобы привыкнуть к этому. Ему всегда становилось ужасно не по себе при мысли о том, чтобы сделать подобное с человеком. В его сознании образ анестезированной лабораторной крысы с разрезанным животом наложился на обнажённую фигуру Киёми, печень и почки крысы искажались, превращаясь в её живот…

Почки.

Тосиаки закрыл глаза.

В прошлом году Киёми зарегистрировалась как донор почек. Теперь всё это вспомнилось ему совершенно отчётливо.

Тосиаки считал, что трансплантацию органов следует всячески приветствовать. Было бы замечательно, конечно, если бы почки Киёми могли принести пользу. И всё же, поскольку она всё ещё была тепла от жизни и её сердце билось сильно, он не мог примириться с мыслью об изъятии её почек. Он просто не чувствовал, что его жена мертва. Он был уверен, что она может продолжать жить.

Он открыл глаза. Туман снаружи уже рассеялся, и здания вдоль улиц встречали рассвет, ослепительно сверкая в утреннем солнце. Вдалеке послышался крик вороны. Начинался новый день. Для большинства он был бы таким же, как и любой другой. Для Тосиаки он станет днём, в котором реальность аварии его жены оставит свои первые неизгладимые следы.

Ему нужно было двигаться. Но прежде чем вернуться в больницу, он зашёл в комнату культивирования, чтобы ещё раз проверить свои клеточные культуры. Он заменит их новой партией, если они стабилизировались.

Он осмотрел свои колбы под микроскопом. Ничего особенного, требующего его внимания, не было. Он отрешённо смотрел на свои культуры гибридом и раковых клеток. Затем, без всякого предупреждения, ему в голову пришла идея.

Тосиаки оторвал взгляд от линз и уставился на красный индикаторный раствор внутри колбы. С его губ сорвался голос, полный изумления.

— О, Киёми…

Его сердце колотилось. Он вскочил со стула. Идея стремительно распространилась в его сознании. Пошатываясь, он не мог отвести глаз от колб на столе.

Тело Киёми, несомненно, получило тяжелейшую черепно-мозговую травму. И всё же, когда он держал её за руку, он знал, что жизнь продолжает исходить от неё.

Не всё в ней умерло.

Не отрывая взгляда от колб, Тосиаки сжал кулаки и крикнул в потолок.

От возбуждения ему казалось, что больница слишком далеко…

Он вдавил педаль газа и поспешно переключил передачу, шепча под нос имя Киёми. Столько всего нужно было сделать. Он должен был узнать, что родители Киёми думают о том, чтобы отдать её почки для пересадки, восстановить связи со старым другом-хирургом и, в конечном счёте, получить одобрение врача на свой план. Он был уверен, что всё это удастся без сучка и задоринки. Киёми всё ещё была жива. Когда он окончательно это осознал, из глаз потекли слёзы.

Отныне, дорогая моя, мы всегда будем вместе…

Так взывало его сердце.