Получив от медсестры сообщение, что объём выделяемой мочи у Марико уменьшается, Ёсидзуми пошёл её проведать.

Она немного прибавила в весе, и, судя по результатам анализов, уровни креатинина и азота мочевины в крови росли. Ёсидзуми молился, чтобы на этот раз всё обошлось.

Он вошёл в палату и увидел девочку, лежащую на кровати. Её лицо было горячим от лёгкой лихорадки. Ёсидзуми поднял руку в знак приветствия, но жест был проигнорирован. Он выдавил страдальческую улыбку медсестре и сел рядом с Марико.

— Так у тебя проблемы с туалетом? Что-нибудь ещё беспокоит?

— …не знаю, — ответила она, отвернувшись.

Последние несколько дней она наконец-то начала ему отвечать. Правда, отвечала она лишь односложно, но для Ёсидзуми это был относительный прогресс. Возможно, разрешение гулять во внутреннем дворе подняло ей настроение настолько, что вселило некоторую уверенность в себе.

Её выздоровление шло гладко. Никаких признаков инфекции или отторжения пока не появлялось. С этой недели доза кортикостероидов в иммуносупрессивном растворе была уменьшена, и ей также разрешили выходить на улицу. Шансы подхватить инфекцию от внешних загрязнителей теперь были ничтожны. Если так пойдёт и дальше, её скоро можно будет выписать из больницы. Однако любые признаки отторжения органа продлили бы её пребывание.

Ёсидзуми легко проигнорировал её лаконичное «не знаю». Вероятно, она говорила правду. Осознание пациентом первых стадий отторжения было смутным. Лихорадка и усталость были обычным явлением, но часто они были результатом ограниченного потребления воды пациентом, поэтому к ситуации нужно было подходить осторожно.

— Я просто хочу сделать ещё несколько анализов. Всё ещё есть вероятность, что твоя новая почка может быть отторгнута, но пока все признаки указывают на быстрое выздоровление.

Когда Ёсидзуми произнёс слово «отторгнута», Марико чуть не подпрыгнула, хотя выражение её лица не изменилось.

— Мы пока отложим твои прогулки в саду, хорошо? Я бы хотел сделать тебе ультразвуковое исследование. Помнишь, мы делали это в первый раз?

Молчание.

— Мы просто послушаем твой кровоток. Это займёт всего минуту или две. Обещаю, совсем не больно. Мы посмотрим на результаты и будем судить по ним.

Марико молча кивнула в знак согласия. Увидев это, Ёсидзуми велел медсестре приготовить аппарат для допплерографии. С помощью этого аппарата они смогут определить, есть ли гипертрофия пересаженной почки или недостаточен ли кровоток. Поскольку этот метод легко применялся прямо в палате, Ёсидзуми использовал его при любой возможности.

Он поручил медсестре заняться делом, ещё раз улыбнулся Марико и вышел из палаты. Прогуливаясь по длинному коридору к лифтовому холлу, он наблюдал, как дневной свет льётся через окна, отбрасывая на пол солнечные прямоугольники.

Указывает ли состояние Марико на отторжение органа? Ёсидзуми обдумывал этот вопрос, пока шёл. Он всё ещё не был уверен, просмотрев имеющиеся результаты. В последние годы отторжение органов становилось всё реже благодаря достижениям в области иммуносупрессоров. Но был и компромисс: токсичность нового препарата циклоспорина было довольно трудно оценить.

Эффективность циклоспорина была неоспорима. Он был необходимой частью лечения Марико. Но у циклоспорина был недостаток — он был нефротоксичен, если его слишком много накапливалось в кровотоке. В Центральной городской больнице каждое утро брали образцы крови для контроля текущего уровня препарата. Затем дозировку корректировали, чтобы избежать побочных эффектов.

Результаты мониторинга Марико ежедневно отправлялись из лаборатории в кабинет Ёсидзуми. Судя по тому, что он уже видел, уровень циклоспорина у неё резко не повышался, но у него было ощущение, что креатинин в крови растёт. Это могло означать либо отторжение, либо отравление почки, но опыт подсказывал Ёсидзуми, что в данном случае более вероятно первое.

Почему отторжение началось именно сейчас?

Ёсидзуми чувствовал себя обманутым. Нет. Он просто был пессимистичен, потому что всё шло почти слишком гладко.

Его одолевали сомнения.

Вспомнив, что в первый раз Марико перестала принимать лекарства, он замер на месте.

Может ли она снова выбрасывать свои лекарства?

Вздор.

Он покачал головой. Присутствие иммуносупрессоров было подтверждено результатами анализов.

Он возобновил шаг, опустив голову от стыда за то, что хоть на миг усомнился в ней. Он задавался вопросом, не выказывал ли он когда-либо подозрений в её адрес, даже не осознавая этого. Может быть, она была чувствительна к этому. Это, безусловно, объясняло бы её враждебность по отношению к нему.

Может, поэтому она так неохотно открывалась ему.

Ёсидзуми глубоко вздохнул и нажал кнопку лифта.

Когда результаты ультразвукового исследования были готовы, их доложили Ёсидзуми. Как он и подозревал, наблюдалось заметное снижение кровотока. Он решил взять у неё пункционную биопсию почки и назначил время с медсестрой.

Марико доставили в операционную. Ёсидзуми вскоре последовал за ней, продезинфицировав руки в предоперационной.

Процедура заняла несколько минут, затем образец передали ассистенту.

— Отправьте это в отдел биопсии. Мне нужно иммунофлуоресцентное исследование, световая микрофотография и электронная микрофотография. Сколько это займёт?

— Со световой микрофотографией — двадцать минут.

— Хорошо, будем надеяться на лучшее.

Но когда Ёсидзуми вышел из операционной и ждал в кабинете, он не мог сдержать нарастающую внутри тревогу.

Неужели почка Марико снова его подведёт?

Неужели её придётся удалить после всего, что они сделали?

Будь это обычный случай, Ёсидзуми не стал бы и задумываться, и сам удивился тому, как не хочется ему это делать, если до этого дойдёт.

Когда у Марико началось отторжение органа, её немедленно доставили в больницу. Отец нашёл её дома одну, в ужасных муках.

Ёсидзуми был застигнут врасплох. После выписки из больницы она принимала лекарства и приходила на периодические осмотры, чтобы убедиться, что новый орган приживается.

Когда Марико доставили в реанимацию, Ёсидзуми был шокирован, обнаружив, что содержание иммуносупрессоров в её крови снизилось. Острое отторжение. Он принял решительные меры и немедленно сделал ей инъекцию OKT-3, но было уже слишком поздно. Марико сделали экстренное переливание крови и диализ, но её почка уже стала угрозой для самого её здоровья. Не оставалось ничего другого, кроме как извлечь её.

Не было ничего более удручающего, чем извлечение пересаженного органа. Это означало перечеркнуть все усилия, которые в течение многих месяцев прилагал целый штат сотрудников. Фактически, воспринимаемое качество жизни пациента становилось ниже, чем до трансплантации. Обычно извлечение поручалось хирургу, который знал расположение кровеносных сосудов по первой операции. Подготовка к этому была для Ёсидзуми величайшим унижением.

В день извлечения на улице моросил дождь. Ёсидзуми смотрел на него из окна своего кабинета, сожалея, что не взял с собой зонт. Серое небо, казалось, видело его сердце насквозь.

Извлечение проводилось в той же операционной, что и трансплантация. Единственным отличием было то, что у Марико уже был шрам в правой нижней части живота. Ёсидзуми вновь вскрыл его электрическим скальпелем.

Он с облегчением обнаружил, что пересаженная почка не приросла ни к одному из окружающих органов. Прошло шесть месяцев с момента трансплантации Марико. Её отторжение не было постепенным процессом, и все признаки указывали на острую почечную недостаточность. В случаях хронического отторжения часто возникало воспаление, которое прочно связывало орган с брюшной стенкой, делая невозможным отделить все кровеносные сосуды, не повредив их. В случае Марико у Ёсидзуми таких проблем не возникло.

С начала и до конца операция проходила в гнетущей атмосфере. Даже соединяя кровеносные сосуды нейлоновой нитью, Ёсидзуми не мог унять нервное напряжение. Он знал, что процедура требует точности, и не считал себя подходящим для извлечения пересаженной почки Марико…

Результаты анализов были готовы. Ёсидзуми подтвердил, что почка снова отторгнута. Хотя отторжение было ещё слабым, в капиллярах было большое количество ПМН-лейкоцитов и некоторый тромбоз в узкой почечной артерии. В случае отравления циклоспорином в артериях обычно обнаруживались мельчайшие стекловидные зёрна. В образце Марико такого образования не наблюдалось.

Он прописал метилпреднизолон. Если бы состояние Марико было более тяжёлым, он бы использовал OKT-3, но здесь он не видел для этого причин. Он проверит её состояние после трёх дней этого лечения, затем сделает вывод, внимательно наблюдая за ней в течение следующей недели.

Ёсидзуми закончил свои указания, вздохнул и проглотил немного кофе. Он вернулся к своему столу и рассеянно смотрел на белый пар, поднимающийся от чашки.

После извлечения Марико стала совершенно другим человеком.

Она впала в глубочайшую депрессию. Пациенты, у которых почки не приживались, редко бывали в хорошем настроении. Сначала Ёсидзуми думал, что Марико так замкнулась, потому что трансплантация провалилась. И поэтому, когда он порекомендовал ей и её отцу зарегистрироваться в листе ожидания, он думал, что делает ей одолжение. Он рассказал им о новом методе под названием ПАПД, надеясь хоть немного облегчить тяготы возвращения к жизни на диализе.

Однако, размышляя об этом сейчас, он понимал, что душевное состояние Марико было сложнее.

В то время Ёсидзуми так и не понял, почему Марико не принимала лекарства. Некоторые дети, конечно, забывали. Причины были разные. Иногда это было из-за неповиновения взрослым, другим не нравилась отёчность лица, которая часто возникала как побочный эффект, а третьи просто оставались ночевать у друзей или уезжали в поездки, не сказав родителям. Кроме того, многие решали, что раз они так хорошо себя чувствуют после операции, то можно и не принимать их.

Ёсидзуми, честно говоря, не очень хорошо понимал чувства детей. Он так и не разобрался, как с ними общаться. Он думал, может быть, это потому, что у него не было своих детей.

Вскоре после начала своей карьеры Ёсидзуми женился на одной из своих бывших однокурсниц. Поскольку они оба работали в больнице, у них не было времени на воспитание детей. Через несколько лет после свадьбы, когда они наконец смогли уделить время себе, Ёсидзуми обнаружил, что его сперма была аномальной и что он не мог сделать ни одну женщину беременной.

Когда Ёсидзуми сообщил ей эту новость, его жена, которая всегда говорила, что работа на первом месте, а детей можно завести и позже, отвернулась от него, но не раньше, чем он уловил в её глазах короткий, но несомненный проблеск презрения.

Ему следовало уделить больше внимания душевному состоянию Марико. Он сожалел об этом, хотя было уже поздно. Ему следовало больше с ней разговаривать.

Казалось, она вышла из депрессии. Она послушала Ёсидзуми и Андзая и даже согласилась зарегистрироваться на ещё одну трансплантацию. Ёсидзуми предположил, что она пережила травму извлечения.

Как же он ошибался.

Имея дело с ней сейчас, он понимал, что она далека от этого. Она была в депрессии не из-за самого извлечения два года назад. Её мучило что-то другое, неизвестное Ёсидзуми. Что бы это ни было, она держала это в себе. Она лишь притворялась, что всё в порядке, обманывая всех взрослых вокруг. Ёсидзуми не смог этого разглядеть.

Может быть, уже слишком поздно.

Может быть, он упустил момент, когда мог бы завоевать её доверие.

Нет, — подумал Ёсидзуми.

Если он не может завоевать доверие пациента, то ему следует уйти из трансплантологии.

Он должен больше разговаривать с Марико.

В тот вечер Ёсидзуми снова пошёл к ней.

Она лежала в своей кровати с капельницей в руке, в одиночестве глядя в потолок.

Казалось, она удивилась его визиту. Её реакция была ожидаемой. Если дело не было срочным, он обычно не появлялся, кроме как во время плановых обходов пациентов.

— Что случилось? Ты расстроена, потому что не можешь выходить на улицу?

Она отвернулась, не ответив. Ёсидзуми не обратил внимания и сел в кресло у её кровати.

— Отторжение сейчас ещё очень слабое, — продолжил он. — Если ты будешь просто принимать лекарства, всё будет хорошо. Не нужно беспокоиться.

— …

— Всё в порядке. Скоро всё успокоится. Я в этом уверен. Скоро ты сможешь пойти домой и есть всё, что захочешь.

— …

— Кстати… — Ёсидзуми на мгновение замялся, прежде чем спросить то, что не давало ему покоя. — Не расскажешь мне, что случилось после твоей первой трансплантации?

Он увидел, как её плечи слегка дрогнули от вопроса. Он продолжил.

— Ты никогда не говорила мне, что тебя что-то беспокоит… Я никогда не спрашивал, и мне жаль. Должна же была быть какая-то причина, по которой ты не принимала лекарства?

— …

— Не хочешь поговорить со мной об этом?

Марико молчала, но была явно взволнована.

Не говоря больше ни слова, Ёсидзуми долго ждал, пока она заговорит. Тишина была почти осязаемой, медленно опускаясь с потолка, как снег, и оседая на простынях Марико.

— Доктор, я хочу спать… — сказала она наконец.

— Понимаю…

Ёсидзуми встал. По крайней мере, он добился хоть какой-то реакции. В отличие от прежнего, она делала попытку, пусть и слабую, быть общительной.

— Ни о чём не беспокойся, хорошо? Мы всё исправим, — сказал он и вышел из комнаты.

На следующий вечер Ёсидзуми снова просматривал результаты биопсии. Он сравнил данные замороженных образцов, исследованных под электронным микроскопом, с результатами теста на абсорбцию.

— Это немного странно, — сказал лаборант.

Ёсидзуми, прижимая к уху телефонную трубку, смотрел на плёнку, которую медсестра принесла ему из лаборатории. К плёнке был приложен комментарий лаборанта, что и побудило его разобраться в этом вопросе.

— Учитывая, что отторжение такое слабое, непосредственных опасений нет. Но кое-что меня беспокоит, — лаборант понизил голос, говоря уклончиво. — Я никогда не видел ничего подобного.

Уже заметив аномальные формы на плёнке, Ёсидзуми понял, о чём говорит лаборант.

— Процедуру вы провели без затруднений, я полагаю?

Сбои при подготовке образца ткани могли дать изображения, противоречащие действительности. Он заподозрил, что это могла быть ошибка в технике окрашивания.

Но как только он узнал, что ошибок допущено не было, у него не осталось других объяснений.

Он достал из картотеки результаты первой биопсии и ещё раз их просмотрел. Ёсидзуми вздрогнул. Там явно что-то было. Он был неосторожен, не заметив этого раньше.

Митохондрии в клетках её почки были деформированы.

Они были в несколько раз больше обычных и сливались в небольшие мешковидные сети в каждой клетке.

Он тоже никогда не видел ничего даже отдалённо похожего.

У него было дурное предчувствие, и он бросил плёнку на стол. Он сделал большой глоток кофе.

Конечно, было известно, что расширение митохондрий может происходить от использования циклоспорина. Ёсидзуми также слышал, что этакриновая кислота в пероральных диуретиках иногда вызывала мутацию в структуре митохондрий. Однако, учитывая небольшое количество циклоспорина, которое он ввёл до сих пор, это было крайне маловероятно.

Если уж на то пошло, это было доказательством токсичности циклоспорина. Но могла ли быть другая причина? Если почка была аномальной с самого начала, почему она до сих пор функционировала нормально?

Затем он вспомнил то необъяснимое тепло, которое почувствовал во время операции по пересадке, когда коснулся почки. Его сердце странно взволновалось от этого контакта. Казалось, почка почти что заставляла его сердце биться чаще.

Может быть, здесь была связь.

Ёсидзуми почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Он должен был скрыть это от Марико. Но что он вообще собирался с этим делать? Он мог только надеяться, что это развитие событий не принесёт вреда. Эти митохондрии, вероятно, не имели никакого отношения к симптомам отторжения. Почка до сих пор функционировала, и она всё ещё могла прижиться.

Глядя на плёнку на столе, Ёсидзуми молился, чтобы так и было.