— Как вы себя чувствуете? — обратился Ёсидзуми к Марико и улыбнулся.

Прошло пять дней с момента операции, и всё шло гладко. Два дня назад ей удалили верхнюю дренажную трубку из почки, а сегодня — мочевой катетер. Пузырная трубка всё ещё была на месте, но её должны были убрать завтра.

Едва взглянув на лицо Ёсидзуми, Марико отвернулась.

Так я и думал… Пытаясь не выдать своего разочарования, Ёсидзуми сказал:

— Кажется, ваша температура спала, и уровень СРБ тоже. Разве вы не чувствуете себя лучше? У вас всё ещё лёгкая анемия, так что давайте скорректируем уровень переливания.

Затем он объяснил результаты анализов так, чтобы Марико поняла. Он думал, что если она будет полностью осведомлена о своём состоянии, то на этот раз отнесётся к лечению гораздо позитивнее. Ей также должно было принести облегчение известие об отсутствии симптомов отторжения органа или серьёзных инфекций.

Настоящее лечение при трансплантации начиналось только после самой операции. В случае пересадки почки сама операция была относительно простой, её мог выполнить любой обученный хирург. Проблема была в том, что происходило потом.

Пересаженный орган был инородным телом и неизбежно вызывал сопротивление со стороны иммунной системы реципиента. Именно для минимизации этого проводились проверки на совместимость по HLA. Тем не менее, иммуносупрессоры были необходимы всегда, и раньше было распространено двойное применение преднина, кортикостероида, и азатиоприна. Однако процент успешных трансплантаций резко вырос с разработкой более эффективных супрессоров, таких как циклоспорин и FK506. Поскольку эти препараты нефротоксичны, сегодня их используют только в сочетании с другими лекарствами. Основываясь на клинических данных, группа Ёсидзуми предпочитала комбинацию из трёх препаратов, состоящую из минимума циклоспорина, некоторого количества кортикостероида и мизорибина, антибиотика. Поскольку это была не первая трансплантация Марико, ей прописали относительно небольшую дозу. Подавление иммунной системы помогало новой почке выжить, но делало пациента уязвимым для инфекций, что могло иметь летальный исход из-за сниженных барьеров. В этом заключалась суть процедуры трансплантации, которую часто сравнивали с хождением по канату. Пациента нужно было держать под пристальным наблюдением на предмет признаков отторжения органа с одной стороны и инфекций с другой. Ёсидзуми мучительно осознавал, что трансплантация — это работа не только хирурга, но и медсестёр, клинических техников и фармацевтов, которые должны были поддерживать тесный контакт в послеоперационный период.

Марико всё ещё была отвёрнута. Ёсидзуми бросил взгляд через плечо на её отца, но тот тоже отвёл глаза.

Ёсидзуми вздохнул в душе.

Марико явно была не в настроении для светских бесед. Она вела себя так же и с отцом, и с медсёстрами. Казалось, она хотела забыть, даже отрицать, что трансплантация вообще имела место.

В глазах юного пациента родители и врачи были важными, могущественными фигурами и поэтому, что вполне понятно, внушали страх. Ёсидзуми помнил подобные случаи с другими пациентами после трансплантации, находившимися под его опекой. Однако в случае Марико он подозревал наличие других проблем. Он понятия не имел, почему она так упорно противилась трансплантации, даже после свершившегося факта.

Может быть, в прошлый раз я потерпел неудачу, потому что не смог понять причину. В растерянности Ёсидзуми покачал головой, чтобы отогнать сомнения в себе.

— Послезавтра вы сможете встать и немного подвигаться. Тогда же сможете поесть настоящей еды, — сказал он и погладил Марико по голове. Медсестра рядом с ним ободряюще улыбнулась. Но Марико по-прежнему не делала попыток посмотреть в их сторону. Словно желая отгородиться от существования руки Ёсидзуми, её голова безжизненно поникла под его прикосновением. Ёсидзуми убрал руку.

Совсем другая история была после её первой операции, когда Марико с благодарностью смотрела на Ёсидзуми со слезами на глазах и бесчисленное количество раз благодарила его. Он улыбался в ответ и гладил её по голове, как и сейчас.

До своей первой трансплантации Марико около года проходила диализ. После этого её отец предложил свою собственную почку, на что Ёсидзуми с благодарностью согласился.

Когда Марико впервые появилась перед ними, вишнёвые деревья были в полном цвету. Они все смотрели из окна комнаты ожидания, как лепестки жалобно опадали во внутреннем дворе. Марико была очарована розовым пейзажем, трепещущим снаружи, словно видела его впервые.

Она только пошла в шестой класс. На ней был белый топ с зелёной юбкой и стрижка боб. Её большие, круглые глаза были широко раскрыты от радости. Она внимательно слушала, что говорил Ёсидзуми, и даже смеялась над его шутками. Её щёки всё ещё были слегка припухшими, что делало её ещё более очаровательной. За предыдущие два года она почти не выросла. Даже в классе её обычно ставили вперёд — на физкультуре или на утренней линейке, что заставляло её чувствовать себя немного неловко.

Перед самой трансплантацией проводился ряд ознакомительных сессий с пациентами. Их подробно информировали о типах лечения, которые они могли получить, о плюсах и минусах каждого, о правде самой операции и о том, как им предстоит жить после выздоровления. Их целью было развеять любые заблуждения или тревоги, рождённые невежеством. Медсёстры также выполняли подобную обязанность, но в случае Марико Ёсидзуми взял на себя предоставление всех без исключения объяснений.

Марико с энтузиазмом слушала его слова, но была опустошена, узнав, что ей придётся продолжать принимать иммуносупрессоры даже после операции. Тем не менее, она довольно скоро с этим смирилась.

— Так как долго мне придётся их принимать? — умоляла юная Марико, пристально глядя на Ёсидзуми.

— Столько, сколько будете жить, — ответил он, не отводя от неё глаз.

— Всегда… до самой смерти?

— Да, но я знаю, что вы справитесь.

Марико закрыла глаза и долго молчала. Казалось, она серьёзно размышляла о том, что это значит. Затем она подняла голову, её губы были плотно сжаты, и твёрдо кивнула.

В течение нескольких дней после операции её состояние улучшалось. Она была вне себя от радости и со всеми говорила с улыбкой, демонстрируя счастье и разговорчивость, типичные для успешных пациентов. Обычно это было результатом освобождения от диализа и было пропорционально тому, насколько пациент его ненавидел. Тем не менее, Ёсидзуми не было неприятно видеть её такой счастливой. Опыт диализа, должно быть, был для неё тяжёлым, и она, казалось, искренне ценила наличие новой почки. Казалось, её просто трогало то, что она снова мочится, и когда он навестил её через неделю после операции, она вскрикнула и уткнулась лицом в его белый халат со слезами благодарности, а он гладил её по голове.

Даже после того, как Марико покинула больницу, Ёсидзуми несколько раз встречался с ней для осмотров. Её лицо немного округлилось — побочный эффект от прописанных им стероидов, — но она была такой же милой, как и всегда. Она была в восторге от того, что ест тот же школьный обед, что и все остальные, освободившись от строгой диеты. Она повторяла снова и снова, какой вкусной была её еда, как она счастлива, что ей сделали пересадку.

— Доктор, я теперь совсем здорова, я больше не больна, правда? — прервала их разговор однажды Марико, широко улыбаясь и заглядывая ему в глаза.

На мгновение Ёсидзуми замолчал, не понимая смысла её слов.

— Теперь вы можете жить нормальной жизнью, как все, так что в этом смысле вы излечились. Но с трансплантатами нельзя терять бдительность. Вы ведь всё ещё принимаете иммуносупрессоры, верно? Вы ни в коем случае не должны забывать их принимать. Без них даже успешно пересаженная почка перестанет работать. Вы должны пообещать мне, что всегда будете принимать свои лекарства. Можете мне пообещать?

— …да, — кивнула она.

Да. Она кивнула. Она действительно кивнула…

И всё же всего через четыре месяца она вернётся в операционную.

— Мы пока не обнаружили никаких патогенов, — сказал Ёсидзуми, провожая Андзая из палаты Марико. Он пригласил Андзая в свой кабинет, чтобы рассказать ему о её послеоперационном состоянии. Ёсидзуми предложил ему сесть.

— Наши медсёстры брали образцы жидкостей Марико и отправляли их на анализ. Мы ничего не нашли, так что я бы не стал беспокоиться.

Андзай с облегчением вытер пот со лба.

— Но раз уж мы здесь, есть вопрос, который мне следует поднять… — серьёзно сказал Ёсидзуми. — Почему Марико так себя ведёт?

Андзай опустил взгляд.

— Господин Андзай? — снова спросил он.

— Я… не знаю, — ответил тот. Молчание Ёсидзуми побудило его продолжить. — С тех пор как первая трансплантация провалилась, я не могу понять ни одной её мысли. Она всё это время скрывала от меня свои эмоции. Я начинаю задаваться вопросом, не моя ли это всё вина…

— Марико не хотела этой трансплантации?

— Это не так! — Андзай поднял голову, чтобы сказать это, но его голос дрожал.

Ёсидзуми постарался изобразить тёплую улыбку.

— Пожалуйста, скажите мне правду, господин Андзай. Я понимаю, что такой родитель, как вы, желает ребёнку только лучшего и, естественно, хотел этой операции… Но Марико не хотела, не так ли?

— Нет, — признался Андзай, понурив голову. — Я не знаю, что сказать, после всего, что вы для неё сделали. То же самое было, когда позвонил координатор. Марико сначала скрыла это от меня. Я был удивлён, узнав, что с нами связались по поводу трансплантации. И когда я перезвонил, чтобы дать согласие, Марико была в такой ярости, что у неё начались спазмы… Она была сама не своя.

— Сама не своя?..

— Она кричала: «Я не монстр»…

Ёсидзуми не знал, что и думать об этом, и сменил тему.

— С момента операции у неё постоянные кошмары. Есть какие-нибудь идеи?

— Никаких. — Андзай в отчаянии покачал головой.

— Я думаю, она чего-то боится. Возможно, у неё сложился плохой образ трансплантации. Поэтому она не хотела её и теперь видит кошмары. В первый раз она такой не была. Как будто она ненавидит не саму операцию, а трансплантацию и врачей-трансплантологов, как я. Есть какие-нибудь предположения, почему она так себя чувствует?

— Простите, но я действительно понятия не имею. — Андзай мог лишь со стыдом опустить голову. Казалось, он сам умолял об ответе.

Ёсидзуми почувствовал большое сочувствие к этому человеку. Он мягко сказал:

— Мне сообщили, что у другого реципиента диагностировано ускоренное отторжение.

— Ускоренное?

— Оно может произойти в любое время от двадцати четырёх часов до недели после операции, когда выясняется, что у реципиента были антитела к антигену донора. Его сейчас лечат.

Андзай потерял дар речи.

— К счастью, состояние Марико стабильно. Но я не могу предсказать, как всё обернётся в долгосрочной перспективе. Я, конечно, сделаю всё, что в моих силах. Однако, если у неё не будет воли к выздоровлению, мы можем потерять её из-за инфекции. Мы должны заставить её открыться нам.

— …как было бы замечательно… — слабо согласился Андзай.