Тосиаки вернулся к своим обязанностям на следующий день после похорон. Как всегда, он припарковал машину на стоянке университета в 8:20 и в 8:30 был в своей лаборатории.

Этим утром ещё никого не было. Он включил свет и подошёл к своему столу, заваленному скопившимися за неделю листовками и брошюрами от различных компаний, расхваливающих свою новую продукцию. Обычно он хотя бы просматривал англоязычные каталоги векторов для клонирования и цитокинов, но сейчас был совсем не в настроении и убрал их на полку сбоку от стола. Он услышал лязг, и дверь открылась. Он поднял голову и обернулся.

Увидев его, Асакура прикрыла рот рукой и выпрямилась от удивления.

Какое-то время ни один из них не мог говорить, и неловкость была весьма ощутимой. Асакура беззвучно шевелила губами, словно выброшенная на берег рыба, подыскивая слова, в то время как её глаза нервно бегали по комнате.

Тосиаки сумел улыбнуться и поднял руку в знак приветствия.

— …утро.

Асакура вздрогнула, но напряжение спало.

— Доброе утро! — сказала она с улыбкой и поклоном.

Неловкость исчезла. Тосиаки извинился за неудобства, связанные с его отсутствием, и поблагодарил Асакуру за помощь на похоронах.

— Пожалуйста, не стоит, — сказала она.

— Как продвигаются данные?

Лицо Асакуры просияло, когда она услышала эти слова, и она кивнула.

На большинстве научных факультетов студентов бакалавриата прикрепляли к сотрудникам, и они проводили собственные эксперименты в области специализации своих наставников, и факультет фармацевтических наук не был исключением. Ежегодно на кафедру Тосиаки «Биофункциональная фармацевтика» направляли десять старшекурсников. Помимо профессора, в штат входили доцент, старший преподаватель и два научных сотрудника, за каждым из которых были закреплены определённые студенты. В этом году Тосиаки взял под своё крыло двоих. Уже сдав экзамены за первый семестр, они теперь могли полностью посвятить себя лабораторной работе. Однако оба они надеялись поступить в аспирантуру и собирались взять отпуск с началом августа, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам в конце месяца.

Асакура прошла через всё это и теперь училась в магистратуре. Тосиаки был её научным руководителем на последнем курсе бакалавриата, и она продолжила работать с ним по той же специальности в магистратуре. Сейчас, на втором году обучения, она скоро выпускалась; более того, ей уже обеспечили место в ведущей фармацевтической фирме. Всё, что ей оставалось, — это собрать данные для магистерской диссертации.

— Уровень MOM19 вырос, как вы и ожидали, — объяснила Асакура, показывая Тосиаки распечатку результатов за прошлую неделю. На последнем курсе и в первый год магистратуры в её экспериментах всё ещё чувствовалась какая-то шаткость, но теперь её интуиция и гибкость ума были как у настоящего исследователя. Её объяснения были краткими, но исчерпывающими, и Тосиаки прекрасно её понимал.

— Кроме того, клетки, которые вы трансфицировали, росли быстро, так что мне пришлось их пересадить. Я имею в виду те, в которые вы ввели ретиноидные рецепторы.

Асакура произнесла эти слова без всякой помпы, но у Тосиаки по спине пробежал холодок.

Неужели она знала о других клетках? Он внимательно изучал её лицо в поисках хоть каких-то знаков, пока кивал. В этот момент дверь открылась, и вошёл один из его старших студентов, весьма удивлённый неожиданным возвращением Тосиаки.

— Доброе утро, — мягко сказал Тосиаки и начал разговор со студентом, упустив шанс выяснить, что Асакура знала о клетках.

Возможно, потому что Тосиаки удалось поговорить с Асакурой, он смог без особой неловкости поприветствовать и других сотрудников. Все они кланялись и выражали ему соболезнования, но до излишних сантиментов дело не дошло.

— Тебе не следовало так скоро возвращаться на работу. Возьми отпуск, — сказал ему профессор Муцуо Исихара. Тосиаки поблагодарил его, но от предложения отказался.

— Если честно, вдали от работы я впадал в ещё большую депрессию.

Исихара поднял бровь.

— Понимаю, — обеспокоенно произнёс он. — Только не переусердствуй.

Той ночью, после того как все сотрудники разошлись по домам, Тосиаки с напускным безразличием вошёл в комнату культивирования и открыл инкубатор. Он выдвинул изнутри стальной поддон. Похоже, со вчерашней ночи в колбах с клетками Киёми ничего не изменилось. Он уставился на слово «Ева», написанное на крышке; он выбрал это имя, потому что день рождения Киёми приходился на канун Рождества.

После проведения первичного культивирования её клеток печени он приходил сюда каждую ночь, чтобы взглянуть на них. В два или три часа ночи, когда все студенты уже уходили, он приходил «встретиться» с клетками, даже не включая свет, крадучись, чтобы никто не заметил его тайных визитов. Залитый бледным сиянием ламинарного шкафа, Тосиаки приникал глазом к микроскопу и всматривался в клетки.

Он представлял, что Киёми испугалась бы фигуры, сгорбившейся над микроскопом в мрачной комнате посреди ночи. Она всегда была очень чувствительной: отворачивалась во время сцен убийств в телесериалах, звала его на помощь всякий раз, когда нужно было избавиться от насекомого в доме. Он так и не смог описать ей свои эксперименты в деталях. Даже после свадьбы Киёми какое-то время невинно расспрашивала его об исследованиях. Он с радостью рассказывал ей об общих результатах своей работы, но старался избегать разговоров о вскрытии крыс, культивировании раковых клеток, бактерий и тому подобных вещах. Он понял, что этого делать не стоит, после того как одно лишь упоминание обычной инъекции мыши оказалось достаточным, чтобы напугать её. Тосиаки также следил, чтобы на его одежде не оставалось запаха лабораторных животных, когда он возвращался домой.

Но теперь сама Киёми была в культуральной колбе. Даже в ночь прощания, взглянув на её лицо в последний раз, он пришёл сюда, чтобы наблюдать за Евой. В ту ночь Тосиаки охватили странные иллюзии, будто Киёми разделилась и рассеялась.

Она определённо была чем-то большим, чем просто труп и клетки, которые теперь находились в его распоряжении. Каждая из её почек теперь продолжала жить в телах других людей.

— Мне жаль, но вы не можете с ними встретиться, — сказали ему по телефону днём ранее.

Он держал трубку, неподвижно сидя несколько секунд, прежде чем смог снова взмолиться.

— Почему нет? Пожалуйста. Всего один раз.

Но женщина на том конце провода сказала ему, что частная жизнь пациентов должна уважаться и что любое подобное действие было бы вторжением.

Тосиаки позвонил в Центральную городскую больницу, тщетно пытаясь удержаться от этого. Он просто не смог устоять, прочитав письмо от координатора по трансплантации, Одагири. Письмо было очень вежливым. В нём объяснялось, что почки Киёми были пересажены двум реципиентам и что один из них — 14-летняя девочка. Говорилось о её благополучном выздоровлении и выражалась глубокая благодарность от имени всех причастных. В конце письма была приписка, предлагавшая связаться с ней, если они могут что-либо для него сделать.

Почки Киёми всё ещё были живы, возрождённые в других телах. При этой мысли сердце Тосиаки сжималось от боли. Он отчаянно хотел встретиться с этими людьми. Если уж на то пошло, он надеялся найти следы Киёми в тех, кто носил в себе её дары.

В конце концов, он не мог ничего сделать, кроме как с поражением повесить трубку.

Конечно, ответ больницы был совершенно логичен. Если бы семье донора разрешили встречаться с реципиентом, легко могли бы возникнуть неприятные споры финансового характера. Если бы орган в конечном итоге был отторгнут телом реципиента, результат мог бы принести немало боли обеим сторонам. Сохраняя анонимность обеих сторон, можно было гарантировать, что их жизни пройдут без лишних травм. Хотя Тосиаки не находил в этой логике изъянов, он отказывался полностью отбросить эту идею.

Он так сильно хотел ощутить существование Киёми, несмотря на то, что её тело уже обратилось в пепел. Всё, что он мог теперь сделать, чтобы удовлетворить своё желание, — это смотреть на её клетки печени. С тех пор как гроб унесли, его квартира стала тёмной и ужасно холодной, хотя и была окутана светом раннего лета.

Тосиаки вернулся к своим лабораторным обязанностям с этими мыслями, роящимися в голове. Если он вернётся к работе, он сможет встречаться с Киёми в любое время и ему не придётся таиться в университетских коридорах под покровом ночи. Он сможет проводить с ней больше времени.

Тосиаки достал из инкубатора ещё одну колбу и поместил её под микроскоп. Затем он включил лампу и приблизил глаза к окулярам.

Когда он средним пальцем левой руки повернул небольшое колёсико, чтобы сфокусировать изображение, клетки Киёми предстали во всей своей чёткости. Они отрастили выступы и походили на звёзды, прикрепившись ко дну колбы. Только в этой области около десятка клеток полностью покрывали дно. Тосиаки сдвинул предметный столик, перемещая поле зрения влево и вправо, чтобы проверить другие клетки. Он добавил в раствор для первичной культуры ряд факторов роста, и Ева выглядела живой, очень живой.

Посмотрев на клетки некоторое время, Тосиаки заметил нечто странное. Он прищурился.

Количество клеток увеличилось.

В отличие от раковых, нормальные клетки печени размножались не так уж сильно. Встроенная система контроля следила за тем, чтобы они делились только тогда и только в том количестве, когда это было необходимо. Раковыми клетками как раз и были те, что не подчинялись этому контролю. При культивировании раковых клеток достаточно было добавить сыворотку, их питательную среду, чтобы они за несколько дней размножились до краёв колбы. Чтобы продолжить культивирование, приходилось извлекать клетки из колбы и пересаживать лишь их часть. Между тем, для культивирования клеток печени, которые изначально обладали слабыми способностями к самовоспроизводству, приходилось вводить в раствор индукторы роста вдобавок к сыворотке, чтобы клетки не погибли. Но даже тогда клетки печени никогда не делились и не размножались так бурно, как раковые. На самом деле, обычно они вымирали через несколько недель.

Но эти клетки были другими.

Покрытие клеток было плотным, но далеко не однородным: в одних местах они собирались в небольшие архипелаги, а в других были разбросаны редко — такой узор возникал только при размножении клеток. Тосиаки был неосторожен, не заметив этого до сих пор. Скорость их роста, должно быть, увеличивалась с каждым днём. На мгновение он заподозрил, что это могли быть подмешанные фибробласты, но, изучив форму клеток, он подтвердил, что это действительно клетки печени.

Тосиаки проверил каждую колбу и планшет. Все демонстрировали схожие признаки роста. Лунки планшета были уже переполнены, настолько, что если он их не пересадит, клетки начнут умирать.

Это становилось интересно.

Ева состояла из нормальных клеток печени, но росла со скоростью раковых. Существовала небольшая вероятность, что эту аномалию вызывало наличие онкогенов, но у Тосиаки не было причин подозревать, что Киёми страдала раком печени. Похоже, в его распоряжении оказался чрезвычайно редкий тип клеток. В этих клетках происходила какая-то уникальная мутация, подобной которой ещё никогда не описывали. Создать из них клеточные линии тоже не должно было составить труда.

Тосиаки щёлкнул выключателем лампы ламинарного шкафа и зажёг газовые горелки. Он достал из холодильника немного трипсина и культуральной среды. Он бросил на стол пробирку на 15 мл, всё ещё в упаковке. Наконец, он осторожно поставил на стол планшет с клетками.

Он сел перед шкафом и начал собирать клетки. Их нужно будет клонировать. Его одержимость Евой только усиливалась теперь, когда она сулила помощь в его исследованиях митохондрий. В его голове роились бесчисленные вопросы. Изменилась ли форма митохондрий в этих клетках с этой метаморфозой? Индуцировались ли ферменты бета-окисления? А как насчёт образования ретиноидных рецепторов? Если митохондрии действительно изменились, было ли это на самом деле причиной клеточного размножения? Если да, то как, почему?

Перед его глазами всплыло лицо Киёми. Она улыбалась, так жизнерадостно. Её большие глаза, её мягко изогнутые брови, её губы, сияющие розоватым оттенком без помощи помады, эти нежные щёки — всё светилось от её улыбки. Тосиаки любил её улыбку. Он почти слышал её приятный, раскатистый голос.

Он вспомнил их первую встречу. Киёми, не привыкшая к выпивке, покраснела от выпитого пива, но это ничуть не умаляло прелести её смеха. Тосиаки слишком многословно говорил о своих исследованиях, но она слушала с интересом. Её любопытство не угасло даже после того, как они начали встречаться. Тосиаки был тронут её искренним желанием узнать о нём больше, хотя, казалось, она также скрывала определённую ревность к его работе. В её голосе слышалось одиночество, когда он задерживался из-за экспериментов до поздней ночи. Он сочувствовал её жалобам, но в то же время был раздосадован, что не мог донести до неё, что его любовь к ней и его любовь к исследованиям — это два совершенно разных измерения его жизни. Речь шла не о том, чтобы выбрать одно вместо другого. Для него исследования были необходимостью, но Киёми, казалось, никогда не хотела этого понять.

Но теперь эти двое стали одним целым. Тосиаки чувствовал странное воодушевление. Изучать эти клетки означало в то же самое время по-настоящему быть с ней.

Продолжая метод предельных разведений клеток, он почувствовал, как у него поднимается лёгкий жар. Он чувствовал, что Киёми взывает к его телу. Несмотря на то, что он не мог встретиться с реципиентами, у него были эти клетки. Работая с ними, он мог соединиться с Киёми.

Он должен был заботливо растить эти клетки. Он продлит их жизнь, насколько это возможно, и получит значимые данные. Он знал, что это обрадовало бы и Киёми. Он так часто приходил домой поздно, даже после их свадьбы, и не мог уделить ей всего того внимания, которого она заслуживала. Теперь он наверстает упущенное, вливая всю эту потерянную любовь в Еву.

С твёрдой решимостью он потянулся за следующим планшетом.