Глава 3. Сделка со свечкой

Из служебного блокнота Тоты Мацуды:

«9 декабря. L прислал аналитическую сводку: абсолютно все инциденты происходят строго после трех часов дня по будням либо в дневные часы на выходных. Детектив предполагает, что Кира — обычный школьник или студент. Айдзава в бешенстве: "Школьник?! Нас дурачит сопливый малолетка?!" Я брякнул, что мне и самому порой кажется, будто надо мной верховодит какой-то школьник. Все уставились на меня так, будто я сознался в измене. Пришлось срочно идти за свежим кофе для себя и всех остальных».

В полночь комнату Лайта освещал лишь желтый круг настольной лампы, напоминавший ровный бисквитный корж. Внутри светового пятна аккуратно лежали тетрадь, ручка и граненый стакан с водой. Все остальное пространство тонуло во мраке, где на ковре, неестественно изломав конечности, корчился Рюк.

​— Шарлотки... — сипел бог поздравлений. — Хоть кусочек... хоть корочку от пирога…

​— Я скормил тебе три здоровенных ломтя утром, — не отрывая взгляда от записей, отозвался юноша.

​— То было утром! А сейчас уже ночь! — Рюк изогнулся вопросительным знаком, затем вывернул суставы назад, встал на когтистые руки и повис вверх тормашками, нервно шевеля длинными пальцами. — Когда у богов поздравлений кончается корица, начинается самая настоящая ломка! Меня всего крутит, как серпантин в хлопушке!

​— Твои физиологические трудности меня не касаются.

​— Они коснутся тебя самым непосредственным образом, — зловеще пообещал гость, — как только я от тоски примусь орать праздничные куплеты во всё горло.

​Лайт поморщился и бросил ручку:

​— Жди здесь. Сейчас отрежу.

​Спустя пару минут Рюк уже довольно урчал, расправив крылья прямо на кровати Лайта и уставившись в потолок масляными сытыми глазами:

— Послушай, парень... Хочешь, поделюсь одной любопытной тайной?

— Смотря какой.

— Насчет глаз, — Рюк приподнялся на локте. — Мы, боги поздравлений, обладаем особым зрением. Стоит нам глянуть на смертного, как мы сразу видим его полное имя. И дату рождения — прямо над макушкой, в виде аккуратной светящейся таблички, точь-в-точь как ценник на праздничном торте.

Лайт плавно развернулся к нему:

— Продолжай.

— Ты можешь заполучить такой же взор. Это простая сделка. Ты отдаешь мне ровно половину оставшихся... — бог сделал многозначительную паузу, подбирая формулировку, — ...дней рождения.

— Что за бред?

— Половину твоих будущих праздников, — осклабился Рюк. — Механика элементарная: если судьбой тебе было отмерено встретить еще шестьдесят дат двадцать восьмого февраля, то отпразднуешь ты только тридцать. Остальные тридцать просто испарятся из реальности. Ни мать, ни сестра, ни друзья — никто о них не вспомнит. Ты сам проснешься двадцать восьмого февраля, а день окажется самым серым, унылым понедельником, и ни единая душа не постучит в твою дверь.

Лайт слушал не шевелясь, окаменев лицом.

— Но зато, — искушал Рюк, — ты в мгновение ока щелкнешь своего драгоценного L! Один взгляд на экран или фотографию — и ты знаешь его имя. Черкнешь строчку, и гений-детектив уже рыдает в три ручья, умоляя о прощении!

Пауза затянулась. За окном прошуршали шины редкого автомобиля, из-за стены донеслись глухие басы магнитофона Саю.

— Я отказываюсь, — отрезал Лайт.

— Отказываешься?

— Категорически, — Лайт встал и подошёл к окну. — Ты хоть понимаешь, на что замахнулся, Рюк? Отдать половину моих дат? Мой праздник — двадцать восьмого февраля, абсолютный финал зимы! Меня до бешенства доводят даже високосные годы, когда какой-то жалкий лишний день нагло вклинивается следом и размывает мой триумф. И ты всерьёз полагаешь, что после этого я добровольно вычеркну половину своих двадцать восьмых февраля из календаря?

Голос юноши дрогнул, но он тут же взял себя в руки:

— Бог Нового Мира не имеет права допустить, чтобы о его рождении посмели забыть. Это разрушит саму основу моей философии. Я не уступлю тебе ни единого двадцать восьмого февраля. Ни за что.

Рюк долго разглядывал школьника, наклонив голову набок:

— Ну, дело твое. Передумаешь — только шепни, я всегда поблизости.

На следующее утро Лайт всецело сосредоточился на вопросах конспирации.

Он полностью освободил рабочий стол. На дно ящика легла подогнанная по миллиметру деревянная пластина. Под нее, в узкую полость, отправилась Тетрадь. Сверху лег обычный школьный дневник с примерными отметками и невинными записями. Внутренний механизм юноша оснастил тугой пружиной от хлопушки, соединенной с тончайшей струной и тюбиком водостойкого канцелярского клея с блестками.

— Следи за руками, Рюк, — инструктировал он висящего духа. — Любой, кто сунется сюда с обыском, наткнется на дневник. Если попытаться сорвать фальшивое дно силой, сработает детонатор: хлопушка намертво зальет Тетрадь блестящим клеем. Страницы спекутся в монолит, прочесть ничего не удастся.

— А если полезешь ты сам?

— Для этого существует секрет, — Лайт продемонстрировал стержень обычной шариковой ручки, вставил его в незаметное микроскопическое отверстие в углу паза, провернул — и пластина послушно откинулась вверх. — Видишь? Все абсолютно безопасно.

Рюк тихо присвистнул:

— Ну ты и параноик, парень.

— Я перфекционист, — сухо поправил Лайт. — Это принципиальная разница.

Помимо этого, уходя из дома, Лайт приучился вставлять в дверную щель крошечный обрывок старой поздравительной открытки — при вторжении он неминуемо падал на пол. Саму дверную ручку он оставлял повернутой под едва заметным, строго выверенным углом.

Затем наступила череда тонких следственных экспериментов.

После публичного заявления L о школьном расписании Киры, Лайт ощутил, как холодный пот прошиб спину. «Он вычислил мои привычки по времени инцидентов. Догадался, когда я возвращаюсь с уроков. Этот противник чертовски умен...»

С этого мгновения Лайт принялся дробить график: записи вносились в два часа ночи, на рассвете, прямо посреди контрольных работ под прикрытием широких атласов. Он заранее выставлял таймеры: «в 3:12 наберет номер матери; в 11:40 подойдет к надзирателю с теплыми объятиями». L обязан был убедиться, что временные рамки — фикция.

Параллельно Лайт нащупывал границы артефакта. Для опытов он отобрал шестерых смертников из токийского централа.

Первому предписывалось: «Выйти из карцера, добежать до Парижа и ровно в 14:00 запустить хлопушку у подножия Эйфелевой башни». Разумеется, чуда не произошло: законы физики Тетрадь не нарушала. Не имея возможности преодолеть десять тысяч километров за сорок секунд, арестант просто рухнул на пол камеры замертво — пульс остановился от внезапного взрыва эндорфинов.

​Второму Лайт приказал нацарапать на штукатурке имя истинного руководителя следствия по делу Киры. Тот тоже скончался мгновенно: артефакт не мог вытащить из головы подопытного то, чего там никогда не было.

​Зато третий послушно размазал пайковый маргарин по стене, вывел идеальный трехъярусный торт и задохнулся от счастливых рыданий.

​Границы определились четко: только выполнимые действия и только то, что человек способен осознать.

​Тогда Лайт перешёл к главному ходу. Он использовал последних троих узников, заставив каждого оставить перед финальным коллапсом по одной строчке:

Первый вывел: «Знаешь ли ты...»

Второй продолжил: «...что боги поздравлений...»

Третий завершил: «...жрут шарлотку с корицей?»

​Лайт с щелчком закрыл колпачок ручки и откинулся в кресле.

​— Ну и на кой черт? — Рюк перевернулся в воздухе, стряхивая крошки с когтей. — Ты сдал меня с потрохами! Теперь этот сладкозадый сыщик скупит всю корицу в регионе Канто и выставит засаду у пекарен!

​— Напротив, — тонко усмехнулся Лайт, поправив галстук. — Это открытая пощёчина. L увидит, что Кира способен абсолютно контролировать движения, мысли и последние секунды своих жертв. Я заставлю его параноидальный мозг искать шифры там, где лежит лишь издевательство. Это моя партия, Рюк. И правила в ней диктую я.

Рюк хохотал до колик не менее пяти минут.

А спустя несколько дней, возвращаясь домой, Лайт понял: кольцо сжимается.

Это произошло на пешеходном мосту над железнодорожными путями. Поправляя шарф, юноша случайно поймал в витрине отражение прохожего. Мужчина в бежевом плаще, коротко стриженный, с выраженными чертами европейца, держался метрах в сорока позади. Когда Лайт замедлил шаг, незнакомец тут же притормозил у столба с расписанием автобусов.

Лайт свернул в книжный — сыщик остался караулить у входа, прикурив сигарету.

— Рюк, — едва шевеля губами, бросил Лайт в глухом ряду стеллажей, — за мной неотступно следят.

— Ну да, — зевнул бог. — Пасет тебя с самого утра.

— Почему ты молчал?!

— А ты разве спрашивал? — пожал плечами Бог Поздравлений. — Я же предупреждал: в вашей возне я нейтрален.

Лайт медленно захлопнул томик стихов.

«Иностранец, — лихорадочно анализировал он. — Отличное пальто, но совершенно неподходящая обувь для сырой токийской зимы. Прибыл недавно. Действует профессионально, но скован незнакомой обстановкой. L привлек внешние спецслужбы. Он больше не доверяет местным властям. Значит, под колпаком находятся семьи самих полицейских. Мой отец...»

Выйдя на улицу, Лайт подчеркнуто спокойным шагом направился к дому, по пути купив десерт для младшей сестры.

«Мне жизненно необходимо выяснить его имя, — билась мысль. — Тогда я смогу преподнести ему поздравление, и он с чистой совестью улетит на родину к своей семье. Это будет гуманно и справедливо. Он явно соскучился по родным. Мне нужен идеальный план».

Из служебного блокнота Тоты Мацуды:

«14 декабря. Мой день рождения. С самого утра в управлении шло экстренное совещание по Кире. Шеф Ягами разбирал странные послания смертников: "Знаешь ли ты... боги поздравлений... любят яблочные пироги?" Все жарко спорили, выискивая скрытые смыслы. Я робко заикнулся было, что у меня сегодня круглая дата, но Айдзава как раз выдвинул теорию про шифр, и все принялись считать буквы. Вечером купил себе крошечный бисквит в супермаркете. С клубникой. Съел прямо в патрульной машине под стук дождя. На коробке было напечатано: "Порадуй себя!" Ну, я и порадовал. Если бы Кира знал обо мне, он бы точно прислал открытку. Иногда мне кажется, что он вовсе не злодей. Но скажи я такое вслух — L испепелил бы меня одним взглядом. Не казнил бы, конечно, он ведь за закон... но посмотрел бы очень строго».