Коноха, квартал клана Учиха.

Осенний прохладный ветер гулял среди изящных домиков, донося откуда-то издали беззаботный детский смех. Приближался вечер, над домами поднимались тонкие струйки дыма, и лишь в квартале Учиха царило мертвенное, пугающее запустение.

Саске сидел на крыльце собственного дома, глядя на закатное небо. Вдали от чужих глаз он позволил себе сбросить маску холодной надменности, за которой прятался от мира, и в его глазах плескалась чистейшая, беспримесная растерянность.

С той самой ночи он безостановочно видел кошмары: раз за разом в снах перед ним вставали тела сородичей в лужах крови, а его старший брат, Учиха Итачи, вознеся надринуто клинок после убийства родителей, невозмутимо уходил прочь.

Эти глаза – притягательные и опасные, исполненные ледяного, болезненного безумия.

Бесстрастное лицо брата намертво впечаталось в память Саске, словно напоминая каждую секунду: следующим будешь ты, мой милый младший брат.

Саске испытывал обиду, гнев, но сильнее всего – липкий ужас, будто в тот миг, когда он встретился взглядом с братом, тот посадил в его душе семя, которое пустило корни и теперь неумолимо шло в рост.

Душевные муки доводили его до исступления, и оставалось лишь одно – до изнеможения нагружать себя тренировками, загоняя боль вовнутрь в надежде притупить тяжесть утраты.

А затем превратить всё это в топливо для мести: он станет сильнее этого чудовища, превзойдет его, прижмет к стене вопросами и… убьет.

Истребление клана Учиха взбудоражило всю Коноху, но простые жители, поохав для приличия, вскоре переключились на собственные заботы, а о том, какую цепную реакцию это вызвало среди прочих кланов, оставалось только гадать.

Главным же было другое: на следующий день после резни канцелярия Хокаге выпустила указ, по которому девяносто девять процентов собственности клана Учиха конфисковывалось в пользу селения.

Саске достались лишь жалкие крохи да семейные сбережения – немного, но этого хватило бы, чтобы прожить безбедно десяток-другой лет, забыв, впрочем, о прежнем высоком положении.

Психологическое давление, физическое истощение, падение статуса – оставшийся в одиночестве последний из Учиха, Учиха Саске, принял на себя удар со всех возможных сторон.

Слежка, косые взгляды соседей, перешептывания за спиной – всё это делало пребывание в селении невыносимым, но приходилось терпеть, зажав зубы до крови и натягивая на лицо маску холодного отчуждения, чтобы вырваться из пучины боли.

Только игнорируя реальность и повторяя про себя, что все эти страдания нужны лишь ради мести тому ублюдку, удавалось кое-как держаться на плаву.

В другом конце селения, в небольшой квартирке, Удзумаки Наруто сидел за столом, перед которым стояла лишь чашка быстрорастворимой лапши и бутылка просроченного молока.

Его одежда застиралась до белесости, на ней виднелись неудаленные пятна, а на детском лице с усиками, как у котенка, застыло отсутствующее выражение, пока он тупо пялился на поднимающийся от лапши пар.

Казалось, весь дневной запас улыбок исчерпался до вечера, и солнце на его лице заволокло непроглядными тучами, погружая в мрачную тоску.

Когда смысл жизни сводится к простому выживанию, сама жизнь теряет всякий смысл. Наруто был растерян: он не понимал, зачем живет, точно так же, как не понимал, почему жители селения захлопывают перед ним двери.

Они называли его демоном-лисом, виновным в гибели бесчисленных людей, но у самого Наруто не было об этом ни единого воспоминания, да и родился он, судя по всему, ровно в тот день, когда эти люди погибли.

Неужто он и впрямь был столь неизъяснимо виновен?

Если так, почему его просто не убили тогда, чтобы отомстить за погибших близких?

Вопросы, сомнения, меланхолия. Наруто повернул голову к открытому окну, провожая взглядом тающий закат. Осенний ветер трепал его светлые волосы, принося прохладу, но он не шелохнулся.

Потому что его никто и никогда не согревал.

Ночь обещала быть долгой.

…

На следующий день у главных ворот Конохи показались три фигуры. Изможденные дорогой, в запыленной и мятой одежде, они явно не имели времени на заботы о личной гигиене.

─ А Коноха ничего так, внушительно смотрится. ─

Изуна вскинул голову, разглядывая гигантскую вывеску у входа с характерным знаком в центре, перевел дыхание и отпустил короткую реплику.

Селений такого масштаба в эпоху воюющих государств не существовало: тогда люди жались по клановым углам, рассыпавшись по стране песчинками и ведя бесконечные, кровопролитные войны друг с другом.

Шидзунэ рассказывала, что теперь в Конохе уживаются множество кланов, некогда готовых глотки друг другу перегрызть, а ныне забывших обиды ради общего дела.

Для Изуны это оставалось непостижимым, однако стоило услышать, что Сенджу и Учиха первыми протянули друг другу руки, после чего Хаширама и Мадара совершили совместный дружественный визит по всем кланам, убедив их влиться в семью Конохи, как всё встало на свои места.

Теперь это укладывалось в его картину мира: в его памяти Хаширама был существом запредельно страшным, а брат Мадара – непобедимым.

Если эти двое что-то затевали, остановить их не смог бы никто во всем мире ниндзя, разве что они сами перегрызлись бы между собой.

Так оно, по сути, и вышло: когда Шидзунэ с опаской упомянула легендарную битву в Долине Завершения, закончившуюся гибелью Учихи Мадары, Изуна не проявил чрезмерной злобы.

Противником был Хаширама – какой смысл злиться?

Даже столь великий брат не смог одолеть его один на один, так что пенять было не на кого: клан Учиха умел проигрывать.

Цунаде шла впереди, за ней семенили Шидзунэ и Изуна. Приближаясь к воротам, они увидели, как из засады молниеносно выскочили несколько стражей в боевой готовности с оружием наперевес.

─ Стоять! Кто такие! ─

При виде стражи, и в особенности их командира, Цунаде осталась невозмутимой, зато Шидзунэ помахала рукой: ─ Давно не виделись, Югао. ─

Перед ними стояла молодая куноичи с длинными фиолетовыми волосами в боевом облачении Анбу и протектором на лбу, отличавшаяся весьма приятной внешностью.

Девятнадцатилетняя Узуки Югао уже состояла в элите Анбу, обладая собранной и решительной манерой держаться, и, услышав приветствие Шидзунэ, поначалу растерялась.

Но, признав в припозднившихся путниках Цунаде, отсутствовавшую в селении два года, и старшую подругу Шидзунэ, она тут же опустила клинок, выпрямилась и отвесила почтительный поклон:

─ Госпожа Цунаде! Вы наконец вернулись! ─

Остальные стражи за спиной Югао переглянулись. Имя Цунаде эхом пронеслось в их мыслях, после чего они поспешно убрали оружие и склонились в знак приветствия: ─ Госпожа Цунаде! ─

Цунаде слегка кивнула, бросив дежурное слово, и устремила взгляд поверх их голов вглубь селения, чувствуя, как внутри поднимается тяжелая смесь эмоций – стоило лишь ступить на родной порог.

─ Мне можно войти? ─

Овладев собой, спокойно справилась она.

Югао торопливо кивнула, но тут же замотала головой: ─ Разумеется… то есть, госпожа Цунаде, нам нужно удостовериться в вашей личности. Простите ради бога, в селении недавно произошло ЧП, меры безопасности усилены.─

Брови Цунаде взлетели вверх, но допытываться о причинах она не стала – если понадобится, она спросит обо всем лично у старого маразматика.

Вытащив свой старый протектор Конохи и швырнув его Югао, Цунаде пустила в ход фирменную чакру, подтверждая личность без сучка и задоринки; то же самое проделала и Шидзунэ.

Проблемы возникли лишь с Изуной: для стражи он оставался чужаком. Пусть его сопровождала сама Цунаде, но из-за строжайших приказов сверху Югао не решалась пропустить его просто так.

Лицо Цунаде помрачнело: ─ Что, селение и вправду на краю гибели, раз даже тех, кого я привела, нельзя пустить внутрь? ─

Югао смутилась, зажатая между жесткими инструкциями верхушки и авторитетом легендарного Саннина, не зная, куда деться от неловкости.

─ Ладно, со всеми вопросами я разберусь перед стариком сама, а если этот малец натворит дел – я лично с него спрошу и отвечу за всё. ─

Махнув рукой, Цунаде зашагала через ворота, увлекая за собой Шидзунэ и Изуну. Югао, разумеется, не посмела чинить препятствия и, проводив троицу взглядом, мгновенно растворилась в воздухе: ей предстояло немедленно доложить обо всем Господину Третьему.