Треск ломающихся костей, влажные звуки плоти, которая сама собой сжималась и растягивалась, весь ужас процесса, рассчитанного на целых три года, но уместившегося в считаные минуты, если не секунды, — этого оказалось достаточно, чтобы весь организм Магны отключился, а сам он провалился в беспамятство.

Он погрузился в долгий, удушливый сон, целиком сотканный из обрывков его прошлого.

Одно за другим всплывали призрачные воспоминания — те, что он похоронил так глубоко, что считал давно забытыми.

Он увидел мигающие огни во время той автокатастрофы, случившейся, когда ему было всего восемь лет.

Именно тогда он разом потерял мать, отца и сестру.

Следом настал черёд последующих лет.

В приюте было холодно, и таким же холодным было молчание, которое он повсюду носил с собой. Люди держались в стороне, не зная, что и думать о мальчике, который никогда не разговаривал.

Хуже того, из-за своего молчания он стал лёгкой мишенью, и хулиганы превратили его и без того одинокую жизнь в нечто, больше похожее на ад.

Но приют был лишь началом. Вскоре потянулась бесконечная череда приёмных семей.

Семьи, принимавшие его к себе, старались снова и снова, изо всех сил пытаясь вписать его в свою повседневную жизнь.

Но в каждом доме его сравнивали с родными детьми, неизменно заставляя чувствовать, будто ему недостаёт чего-то, что должно быть у нормального ребёнка. За общим столом он всегда оставался чужим, а в конце концов от него отказывались — люди выбивались из сил, так и не сумев до него достучаться.

Однако сон не стал на этом задерживаться.

Он двинулся дальше и наконец добрался до единственного, что действительно спасло его: до видеоигр и того самого первого раза, когда он взял в руки контроллер и нашёл место, которому по-настоящему принадлежал.

Погружаться в чужие жизни и иные миры ему всегда удавалось настолько естественно, что это казалось не столько увлечением, сколько единственным, для чего он был создан.

Бесконечные миры, где он мог стать кем угодно, носить любое лицо, кроме собственного, и делать всё, что пожелает, не неся бремени необходимости просто быть собой.

То были лучшие годы его жизни. По крайней мере, так он считал... вплоть до дня, когда умер и встретил мать-гоблиншу.

До встречи с ней Магна был вполне уверен, что уже испытал всё, что только способна вместить человеческая душа: каждую радость, каждый укол горя и все до единого оттенки мучительной боли.

Он ещё никогда так не ошибался.

Сон изменился, и дни, проведённые с гоблиншей, прокрутились перед ним, словно сюрреалистическая кинолента воспоминаний.

От существа, которое прежде он без раздумий счёл бы чудовищем, Магна узнал, каково это — чувствовать настоящую, безусловную любовь. Он вновь обрёл тихое тепло семьи.

И благодаря ей он вдобавок познал совершенно новый вид боли.

Картины исказились, превратившись в нечто гораздо больше похожее на кошмар, и силой потащили его назад, к моменту смерти матери-гоблинши.

Невыносимое горе и полная беспомощность сдавили ему грудь — эта мука была куда глубже всего, что когда-либо причиняла ему прошлая жизнь.

Магна резко распахнул глаза и увидел знакомую пещеру. Вырвавшись из хватки кошмара, он жадно хватал ртом воздух.

Он долго лежал неподвижно; дорожки высохших слёз щипали кожу, а грудь тяжело вздымалась от прерывистого дыхания.

— Я... потерял сознание? — пробормотал он едва слышным хриплым шёпотом.

Последним, что он ясно помнил, была боль — тот самый миг, когда обратный отсчёт Гайи дошёл до нуля и всё его тело словно разом загорелось.

Он не продержался и доли секунды: разум попросту отключил его, и он с головой провалился во тьму. Жалкое напоминание о том, насколько плохо он переносил боль — как физическую, так и душевную.

Он медленно приподнялся, и тело ответило целым хором странных, незнакомых звуков: каждый сустав щёлкал и скрипел, словно ржавые петли, которые годами не трогали.

На полпути он замер, испугавшись этого грохота и почти поверив, что внутри него действительно что-то сломалось.

Но боли не последовало, и вместо неё Магну охватило облегчение.

Он попробовал снова, на этот раз медленнее: упёрся ладонью в пол пещеры и начал подниматься.

Рука уверенно держала его вес — не дрожала и нисколько не подгибалась.

Потом он обратил внимание на свои кисти. Теперь они стали шире, а пальцы — длиннее и тоньше, совсем не похожие на пухлые ручонки младенца.

— Мне теперь... почти четыре года? — пробормотал он и замер, осознав, что его голос тоже звучит совершенно иначе.

Произношение стало гораздо чётче, каждое слово давалось куда естественнее прежнего, хотя сам голос показался ему довольно странным.

— А-а-а... У-у-у... Э-э-э...

Он умолк, затем низко загудел, чувствуя мягкую вибрацию в груди, и перешёл на более высокий тон, проверяя пределы новых голосовых связок.

Дело было не просто в ясной речи ребёнка постарше.

Его диапазон оказался невероятно широк: он без труда брал пронзительно высокие ноты и в то же время мог опуститься до глубокого, мощного звучания взрослого мужчины.

Такой природный дар обычно встречался лишь у мастеров оперного пения или у музыкантов, которые усердно тренировались с детства.

Вероятно, это был результат прежней мутации голосовых связок, подумал он.

Жаль только, что становиться музыкантом он совершенно не хотел.

Не размышляя больше о своём чудесном новом голосе, Магна поднялся на ноги.

Тело всё ещё казалось скованным; каждый сустав словно ждал, когда его наконец распакуют, — совершенно новый и ни разу не использованный.

Чтобы размяться и привыкнуть к новому телу, Магна сделал несколько упражнений на растяжку — тот самый комплекс, который он выполнял после долгих игровых сеансов, проведённых без движения.

Затем он принялся осматривать себя.

Для ребёнка, которому едва исполнилось три с половиной года, он был на удивление высоким: по его собственным прикидкам, чуть выше метра, всего на несколько дюймов ниже взрослого гоблина.

Телосложение у него было худощавым, но до истощения было далеко.

Не имея возможности увидеть своё отражение, он вместо этого ощупал лицо и голову.

Волосы отросли до средней длины и стали густыми. Поднеся прядь к глазам, чтобы получше её рассмотреть, он увидел, что волосы угольно-чёрные — такие же, как и в прошлой жизни.

— Что ж, с этим можно жить.

В фэнтезийном мире он был бы не против более впечатляющей перемены, но чёрные волосы тоже были не худшим исходом.

В целом усиление получилось весьма приятным, однако вскоре обнаружилась одна очевидная проблема.

Опустив взгляд на своё тело, Магна понял, что остался в чём мать родила.

Даже у гоблинов хватало приличия прикрывать причинные места небольшими лоскутами ткани, так что ходить в таком виде не могло быть и речи.

Оглядев пещеру в поисках чего-нибудь полезного, он заметил красный плащ, в который его заворачивала мать-гоблинша.

Плащ был слишком мал, чтобы укрыть его целиком, поэтому Магна повязал его вокруг талии, оставив свисать до колен. Едва хватило, но по крайней мере теперь он был не совсем голым.

Наконец его взгляд остановился на гоблине, которым он недавно питался.

Теперь, когда рот и желудок стали больше, он мог поглощать гораздо больше питательных веществ и передавать Гайе ещё больше энергии.

Словно по команде, его желудок тихо заурчал, будто полностью одобряя этот план.