Первым делом я, не оборачиваясь, нащупала за спиной дверную ручку. Она подалась под ладонью, и язычок замка чуть слышно щёлкнул. «Не заперто». Я разжала пальцы и только тогда огляделась.

Коридор уходил вглубь дома, длинный и прямой. Пол — из широких досок, стены — из того же тёмного дерева, что и снаружи. Под высоким потолком лежали поперечные балки, и на каждой горело по лампе.

У самого входа, справа, я заметила узкую дверцу и открыла её. Кладовая: полки, фонарь на гвозде, стопка плетёных корзин. Никого.

Слева тянулась вешалка — доска с крючками в ряд. Я пересчитала: десять, и из них занят один. На нём висел простой серый плащ, и подол у него был в двух местах заштопан — мелко, ровно, стежок к стежку. На эту работу я смотрела дольше, чем на всю кладовую.

«Нашла время».

Дальше шли две двери, одна напротив другой. Правая закрыта. Левая приоткрыта: из неё на пол падали рыжие отсветы, доносился треск поленьев, пахло дымом — и ещё чем-то сухим, пыльным. Бумагой.

А за дверями коридор выводил в большой полутёмный зал, и тот терялся где-то слева. Ни его, ни правую дверь я проверять не стала: хозяин и так знал, что я в доме, и прятаться от него по углам было поздно.

Дверь открылась от лёгкого толчка.

Первым, что я увидела, было оружие.

Мечи, топор, копьё с обломанным древком висели в простенках между книжными шкафами — и не для красоты: на лезвиях темнели зазубрины. Рядом — черепа зверей, каких я не знала, и клык размером с хороший кинжал. До ближайшего меча было три шага — это я отметила раньше всего остального.

«Библиотека. И, похоже, трофейная».

Шкафы поднимались под самый потолок, и тома в кожаных переплётах стояли в них так тесно, что между ними не просунуть пальца. Ковры под ногами глушили шаги. Слева во всю стену шло окно — то самое, — а за ним сад, светлые точки вдоль дорожек и дальше, в темноте, ворота. Справа в камине только разгоралось пламя: дров подкинули совсем недавно.

На каминной полке блестели медали и золотые кинжалы, а над ними, на самом почётном месте, висел герб из простой, почти грубой меди: молот над мечом, лежащим на наковальне. Не герб знатного дома — скорее вывеска кузницы. Как выглядят настоящие гербы, я знала, только не помнила откуда.

Посреди комнаты, спинкой ко мне, стояло высокое кресло. Есть ли в нём кто-нибудь, отсюда было не разглядеть. Рядом, на низком столике, — раскрытая книга, страницами вниз. На чёрной коже переплёта тускло блестели золотые письмена.

А чуть в стороне, на резной подставке, сидела птица.

Я узнала её сразу. Та же посадка, та же длинная шея, те же перья, каждое на своём месте. Только эта была размером с ястреба — и живая. Глаза у неё были не гладкие ямки, а настоящие, блестящие, и они смотрели на меня.

Ладонь уже была на рукояти ножа, и я не помнила, когда её туда положила. Птица перевела взгляд на мою руку, потом — на кресло.

— Нож можно не трогать, — сказали оттуда. — Этот не клюётся.

Над спинкой показалась седая макушка. Старик встал и, прежде чем повернуться ко мне, покосился на книгу. Брать её не стал.

Он был выше меня на голову с лишним и широк в плечах. Руки тяжёлые, как у молотобойца, а ногти чистые, ровно подстриженные. Волосы собраны на затылке, борода короткая, аккуратная, с усами. На вид — лет шестьдесят, а то и все семьдесят, но дряхлым его не назвал бы никто. Одет по-домашнему — рубаха, жилет, брюки, — однако ткань была дорогая, и сидело всё так, словно шили прямо на нём.

На меня он глядел чуть прищурившись, будто я стояла не у порога, а где-то в конце сада.

«Подслеповат, что ли?»

— Простите за беспокойство, — сказала я, не убирая руки с ножа. — Где я?

— У меня, — ответил старик так, словно я спросила, который час.

— Это я вижу. А «у вас» — это где? Я шла через лес и не встретила ни дороги, ни жилья, а вышла к дому, которому место скорее в столице, чем в чаще.

— Там же, где и всегда, — сказал он и, кажется, остался этим ответом доволен.

«Очень понятно».

— Как я сюда попала?

На этот раз он заговорил не сразу: сперва долго меня разглядывал.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Это для меня необычно.

— А кто я, тоже не знаете?

— Нет. — Он чуть склонил голову набок. — А ты?

Отвечать я не стала.

— Тогда, с вашего позволения, я пойду.

— Иди, — согласился он и даже не шевельнулся. — Только отсюда так просто не уходят. Лес ты уже видела.

Я вспомнила светлую полосу на коре, с завитком смолы, и как она ждала меня на четвёртой сотне шагов. Возразить было нечего.

— Здесь тебя никто не тронет, — сказал старик уже мягче. — Ни в доме, ни в саду.

— Ваша птица на воротах с этим не согласна.

— Он больше не тронет. Он тебя испугался.

— Он — меня?

Я невольно посмотрела на свой нож. Короткий, в ладонь длиной, — с таким против той птицы только людей смешить.

Старик глянул в окно, туда, где в темноте едва угадывались ворота, и снова повернулся ко мне.

— Сам не пойму, чем ты его так, — признался он. — Он у меня всякое видал.

Он подошёл на шаг, потом ещё на один и снова прищурился — теперь уже не скрываясь.

— Ты уж не обижайся, — сказал он. — Но я тебя толком не вижу.

— Подслеповаты?

— Глаза у меня в порядке. — Он повёл ладонью перед лицом, будто разгонял дым. — Это ты как в тумане.

Я оглядела себя: руки, куртка, сапоги — всё на месте, и никакого тумана.

— Почему так?

— Ты себя не помнишь. Вот и мне тебя не разглядеть.

Этого я ему не говорила.

— С чего вы взяли, что не помню?

— Иначе видел бы.

«И ведь не поспоришь».

— И что теперь?

— Расскажи, какая ты. Что видишь, то и говори. Может, тогда и разгляжу.

Я отпустила нож и повернула руки ладонями вверх.

— Руки… обыкновенные. Пальцы тонкие. Вот тут, у большого, мозоль — откуда, не спрашивайте.

— Не буду. Дальше.

— Куртка кожаная, на левом локте потёрта. Под ней поддоспешник. Наручи, сапоги до середины голени. Про нож вы и так знаете.

Он кивнул, и прищур у него стал чуть мягче.

— Дальше.

— Ростом вам по плечо, — сказала я, смерив его взглядом снизу вверх.

Потом вытянула из-за спины хвост и уставилась на кончик, как в первый раз.

— Волосы до лопаток. Цвета… — я поискала слово, — сухой розы. У огня светлее, а в тени почти как вино.

— А лицо?

Я запнулась: лица-то своего я как раз и не видела.

— Зеркала нет?

— В доме нет.

Пришлось на ощупь. Я провела пальцами по переносице, по скулам — так, наверное, узнают друг друга слепые.

— Нос прямой, небольшой. Скулы высокие. Подбородок… острый, кажется. А больше не нащупаешь.

— Глаза?

— Их я тем более не видела.

Старик смотрел на меня, и прищур понемногу сходил с его лица.

— Как цветы шиповника, только темнее, — сказал он. — И рыжие крапинки в них. Рядом, но не смешиваются.

Я моргнула, будто так могла их увидеть, а он кивнул сам себе.

— Вот. Теперь вижу.

Теперь он смотрел на меня прямо, без прищура, как на человека, а не на туман. В камине щёлкнуло полено, птица на подставке переступила с лапы на лапу, и я вдруг сообразила, что стою в чужой библиотеке посреди ночи и до сих пор не представилась. Он уже знал, какого цвета у меня глаза, а я ему даже имени не назвала.

Тело ответило раньше меня: правая нога скользнула назад, колени мягко подогнулись, спина осталась прямой, а голова склонилась ровно настолько, насколько положено перед хозяином дома. Пальцы сами взялись за подол, которого не было, и сжали штанины.

Реверанс вышел безупречный — в кожаной куртке, с ножом на поясе и смолой на рукавах. Старик чуть приподнял брови.

Я открыла рот, чтобы назваться, — и только тогда вспомнила, что имени у меня нет. Там, где оно должно было быть, — то же гладкое место, что и в лесу.

Молчание тянулось дольше, чем позволяют приличия. Я выпрямилась, будто так и было задумано.

— Простите, я не спросила, как вас зовут.

Он помедлил, глядя то на меня, то в огонь, словно выбирал из нескольких.

— Энд, — ответил он неохотно и тут же хмыкнул в бороду. — Сама не представилась, а моё спрашиваешь.

Ответить было нечем.

— Да ладно, понимаю, — добавил он. — Не помнишь. Только звать тебя как-то надо. Глаза как цветы шиповника, — взгляд его скользнул к моему поясу, — да и колючки при тебе. Будешь пока Колючкой.

Спорить я не стала: прозвище всё-таки лучше, чем ничего.

— Вы сказали, что отсюда так просто не уходят, — напомнила я. — Но ведь способ есть?

— Есть, — ответил Энд. — Для тех, кто знает, куда идти. А ты пока даже не знаешь, откуда пришла.

Ответить я не успела.

— Поздно уже. Комната напротив свободна. Остальное утром.

Провожать он не стал: снова опустился в кресло, и над спинкой осталась видна одна седая макушка.

Гостевая оказалась небольшой. Кровать под тёмным покрывалом, сундук в изножье, стул, а на столике у изголовья уже горела лампа — кто-то зажёг её заранее.

Сначала я подошла к окну. Створка открылась легко, и внизу, у самой стены, светились камни дорожки.

«Высоко. Но спрыгнуть можно».

Потом встала на колено и заглянула под кровать. Пусто, даже пыли нет.

Нож лёг под подушку рукоятью к краю. Сапоги я стянула и поставила рядом, носками наружу. Куртку снимать не стала — так и легла, не разбирая постели.

— Спокойной ночи, — сказала я пустой комнате.

И только потом подумала: «Кому?»

Спать не хотелось совсем. Я лежала, смотрела на огонёк лампы и считала вдохи — и где-то на второй сотне сбилась.

───

Огонь в библиотеке горел ровно, без треска.

Старые пальцы перевернули книгу, разгладили страницу и замерли. Читать он не стал. Сидел и смотрел в огонь.

Птица на подставке повернула голову к двери.

— Спит, — сказал он. — Пусть спит.

Птица смотрела на него не мигая.

— Видел. Не слепой. — Он постучал ногтем по краю листа. — Мутная была. Памяти нет — полбеды. Ей самой будто чего-то не хватает.

Огонь щёлкнул и осел.

— Нет. Сама вспомнит. Не надо её торопить.

Он посидел ещё немного, потом положил книгу обратно на столик — страницами вниз, на то же место. У порога на досках осталась еловая игла. Он поднял её, повертел и положил рядом с книгой.

───

Проснулась я с ладонью на рукояти ножа.

Какое-то время лежала не шевелясь и слушала. Дом молчал: ни шагов, ни голосов. Лампа у изголовья погасла, за окном уже рассвело.

Сапоги стояли там, где я их оставила. Я обулась, убрала нож в ножны и вышла в коридор.

Дверь библиотеки была распахнута. В камине горел огонь, кресло пустовало, а книга так и лежала на столике страницами вниз. Птица проводила меня взглядом.

Энда видно не было.

«Остальное утром, значит. Вот и посмотрим».

Входная дверь оказалась не заперта. Я спустилась с веранды и пошла по дорожке к воротам.

Кованая птица сидела над ними так же, как ночью: шея убрана, крылья прижаты. Последние шаги я не сводила с неё глаз, но она не шелохнулась. Я протянула руку к пруту — и створки разошлись раньше, чем я за него взялась.

Поляну я пересекла почти бегом, а у опушки остановилась.

Лес был другой. Вчера ели стояли ровно, будто их расставили по линейке, а сегодня росли как придётся: одни кренились, другие лежали поперёк, задрав к небу вывороченные корни. Мох на коре стал гуще с одной стороны. Где-то в ветвях перекликались птицы.

«С таким лесом уже можно иметь дело».

Я выбрала направление — прочь от поместья, по мху и по солнцу — и пошла, никуда не сворачивая. Земля то уходила вниз, в сырые ложбины, то поднималась так круто, что приходилось цепляться за стволы. Каждые сто шагов я оставляла на коре метку. День успел перевалить за середину, а я всё шла и ни разу не устала — даже дыхание не сбилось.

А потом ели расступились, и впереди снова показалась поляна: ограда, ворота и кованая птица над ними.

Я обернулась. Позади, от ствола к стволу, уходила цепочка моих меток — прямая, без единого поворота.

«Энд не соврал. Так просто отсюда и правда не уйти».

Ворота впустили меня обратно так же молча, как выпустили. Я дошла до веранды и села на нижнюю ступеньку.

Сад грелся на солнце, в доме было тихо, Энд не показывался. Я посидела, потом встала, прошлась вдоль клумбы и вернулась на ту же ступеньку.

И тут пришла мысль, простая и будничная: я ведь сегодня ещё не тренировалась. Как будто это было так же обязательно, как умыться.

Я вышла туда, где дорожки сходились в небольшую площадку. Ноги встали на ширину плеч, лопатки сошлись, руки потянулись вверх, потом в стороны — всё в привычном порядке. Так начиналось каждое утро — это я знала точно, хотя не помнила ни одного.

Правая рука сама потянулась к левому бедру — за мечом — и сомкнулась на пустоте.

Пришлось взять нож.

Выпад, шаг назад, полшага в сторону, удар снизу. Нож был короткий и лёгкий, и руки всё время ждали веса, которого в нём не было. Я не думала, что делать дальше: тело вело, а я едва поспевала следом.

— Меча, значит, нет, — сказали с веранды.

Энд стоял у перил, и на руках у него темнела сажа. Сколько он там простоял, я не заметила — а должна была.

— Против воздуха много не наработаешь. — Он спустился со ступенек. — Может, со стариком попробуешь?

Я молча подняла нож.

— Погоди-ка, — сказал Энд и скрылся в доме.

Вернулся он с двумя деревянными мечами и один протянул мне — рукоятью вперёд.

Я взяла его, и руки наконец получили вес, которого ждали с самого утра. Пальцы сами перехватили рукоять поудобнее.

Энд встал напротив, держа меч одной рукой, остриём к земле.

— Нападай.

— А если я вас задену?

— Попробуй.

Он почти не двигался. Мечи сталкивались — раз, другой, третий, — и мой каждый раз отскакивал, как от стены: Энд лишь чуть поворачивал кисть или смещал плечо, и удар уходил в сторону.

Изредка он нападал сам — медленно, нарочито открыто, чтобы я успела отбить. Я успевала. Потом стала успевать быстрее. Потом — раньше, чем он заканчивал замах.

А потом тело начало двигаться раньше, чем я успевала подумать.

───

Со стороны это уже не было похоже на урок.

Гостья больше не фехтовала — она дралась. Шаги стали короче, удары — ниже и злее: в колено, в запястье, в горло. Сблизившись, она ударила рукоятью, и старику впервые за весь бой пришлось отступить.

Кончик её хвоста посветлел. Не выгорел — порыжел, будто его коснулся огонь. С каждым ударом рыжина поднималась выше.

───

В саду стучали деревянные мечи.

А где-то далеко, в мире без солнца и надежды, в жёлтом свете ламп сверкали кованые.