Сначала был холод.

Он лежал на спине и на затылке, тянул из-под лопаток. Потом пришёл запах — хвоя, сырая земля, что-то горьковатое поверх. Потом воздух: я дышала уже некоторое время, просто до сих пор этого не замечала.

И только потом открыла глаза.

Небо. Узкая полоса между еловыми верхушками, тёмная, без единой звезды.

«Почему я смотрю вверх?»

Я села и осмотрелась. Лес стоял плотно, лап не раздвинуть. На хвое отпечаталось место, где я лежала. Одно. Больше никаких следов.

«Значит, я сюда не пришла.»

Руки сами проверили пояс — нож на месте, ремень затянут. Я подняла ладони: у большого пальца мозоль.

«Моя. Знакомая.»

«Только я не помню, откуда она.»

«Как меня зовут?»

В голове ничего не всплыло. Не темнота, не провал — гладкое место, не за что зацепиться. Дом. Лица. Что я делала сегодня утром. Всё то же самое.

«При этом я знаю, что это ель. Что хвоя колется. Что сейчас ночь.»

«Всё, кроме себя.»

Я поднялась и отряхнула колени.

— Ладно.

Лес молчал. Так в еловом лесу не бывает.

Я выбрала сторону, где стволы стояли реже, и пошла.

───

Ели расступались неохотно.

Через сотню шагов стало ясно, что иду по чему-то вроде тропы — не протоптанной, а просто полосе, где стволы редели. Тропа шла ровно и вела куда-то вперёд.

Я остановилась.

«Слишком удобно.»

Лес стоял стеной во все стороны, кроме одной. Ни просвета, ни прогала — а тут будто кто-то заранее расчистил и оставил, чтобы я нашла.

«Меня ведут.»

«А раз ведут — значит, туда я и не пойду.»

Я повернулась к тропе спиной и полезла в ельник, прочь от неё. Лапы били по лицу, под ногами трещало, и через полсотни шагов я вымазалась в смоле по локоть — но шла и не оглядывалась.

Ещё через сотню шагов под ногой хрустнуло.

Сухая еловая ветка, переломленная надвое. Рядом отпечаток каблука — мой, свежий, с той же зазубриной на краю подошвы.

«Я здесь уже была.»

Те же стволы, тот же наклон земли, то же место, где лапы редели и пускали дальше.

«Ладно. Бывает. Ночью и не так путаются.»

Я развернулась и пошла в другую сторону — нарочно против прежнего направления, считая шаги и держа левое плечо к одному и тому же стволу, пока тот не скрылся позади.

На двухсотом шаге хрустнуло опять.

Та же ветка. Тот же каблук.

— Да что ж ты будешь делать.

Я сказала это вслух и пнула ближайший ствол. Сверху посыпалась хвоя, за шиворот в том числе.

— Отлично. Просто отлично.

Нож вышел из ножен сам. Я подошла к ели, у которой лежала ветка, и сняла кору полосой до светлого дерева, с ладонь длиной. Такую ни с чем не спутаешь.

Потом отсчитала двести шагов в третью сторону, выбрав её наугад, и пошла быстро, почти бегом, не разбирая дороги.

Моя полоса ждала меня на четвёртой сотне шагов.

Светлая, свежая, с завитком смолы у нижнего края.

Я постояла перед ней. Потом села на землю прямо там, где стояла, и некоторое время не делала вообще ничего.

Потом встала и начала смотреть по сторонам — не бегло, а как учили. Кто учил, я не помнила. Руки помнили.

Мох. Он был на каждом стволе, и на каждом — со всех сторон поровну. Не гуще с одной, не реже с другой. Просто ровно.

Наклон. Ели стояли прямо. Все до одной, ни одна не тянулась в сторону.

Уклон земли. Я прошла двадцать шагов в одну сторону, двадцать в другую и не нашла ни подъёма, ни спуска. Ровно. Совершенно ровно, как стол.

Лес не давал ни одного ответа. Не путал, не обманывал — просто не отвечал, как не отвечает нарисованная карта, если спросить у неё, где север.

Я проверила снаряжение. Нож в ножнах, петля накинута. Наручи затянуты, под курткой поддоспешник, куртка из толстой кожи с потёртостью на левом локте. Сапоги зашнурованы до середины голени, пояс застёгнут туго.

Всё сидело как надо. Не наспех, не кое-как — так снаряжаются перед дорогой.

«Куда же я шла?»

Страха не было. Было другое — спокойное, тяжёлое понимание, что спорить тут не с чем. Лес меня не запутывал и не водил кругами: круги я устроила себе сама, а он каждый раз вежливо возвращал меня на одно и то же место.

«Ладно. Веди.»

Я отряхнула ладони и пошла туда, куда тропа вела с самого начала.

Идти оказалось недолго.

───

Ели оборвались разом.

Только что я отводила лапы плечом — и вот идти стало некуда, потому что деревьев впереди больше не было.

Передо мной, посреди поляны, стоял дом.

Двухэтажный, высокий, и совсем не такой, какие ставят в лесной глуши. Внизу лежало основание из грубого тёсаного камня, тяжёлое, будто вросшее в землю, и по швам между глыбами полз мох. Но выше камень был уже иной: углы, опоры, всё, на чём держался дом, отполировали до гладкости, и в лунном свете они отливали, как вода. Между каменными опорами шли стены тёмного дерева, пригнанного плотно, без единой щели.

Ни камень, ни дерево не были отсюда. Такой камень берут у подножий рудных гор, где до породы добираются через шахты, а такое дерево в еловом лесу не растёт.

В одном из окон первого этажа горел свет. Окно было большое, почти во всю стену, и свет из него лежал на траве широкой полосой почти до самой опушки.

«Там кто-то есть.»

Я стояла на краю поляны и не шла дальше.

Вокруг дома был сад — ровный, ухоженный, с каменными дорожками и клумбами. Отсюда не разобрать, что там растёт, но цветов было много и все разные.

«Кто-то за ними ухаживает.»

По краям дорожек, через каждые несколько шагов, что-то светилось. Одни точки горели ровно, другие медленно перетекали из цвета в цвет.

Сад окружала ограда — невысокая, чуть выше человеческого роста, из серого металла, отливавшего на свету. Прутья были витые, и в переплетении угадывался какой-то узор, но с опушки не разобрать какой.

Я смотрела на всё это и думала, что за оградой, наверное, тепло.

Потом посмотрела на собственные руки.

«А холода я так и не почувствовала. Ни разу с тех пор, как встала.»

И с этой мыслью сделала первый шаг к воротам.

───

Поляна оказалась шире, чем выглядела с опушки. Я шла, а ограда всё не приближалась — и вдруг оказалась прямо передо мной.

Вблизи стало видно узор.

Прутья не просто гнулись волнами. Они складывались в сцены: какие-то фигуры сходились и расходились, бились и мирились, и одна сцена перетекала в другую по всей длине ограды.

«Это же работа не на один год.»

Ворота были прямо передо мной — такие же решётчатые, как ограда. За ними к дому вела дорожка.

Над воротами сидела птица.

Кованая, ростом мне по грудь, сложенная в комок: шея убрана, крылья прижаты, перья прорезаны по одному, до последнего пёрышка.

Я взялась за прут.

Металл под пальцами дрогнул.

Наверху заскрежетало. Долгий сухой скрип металла о металл, от которого свело зубы.

Птица спрыгнула с ворот.

И, приземляясь, начала разворачиваться. Шея вытянулась, спина выпрямилась, крылья пошли в стороны — и то, что сидело над воротами сложенным комком, встало передо мной выше меня на голову и продолжало расти.

Потом оно вспыхнуло.

Огонь пошёл от головы волной — по шее, по крыльям, до самого хвоста. Металл не раскалился: пламя встало поверх него, живое и отдельное, — и от него было трудно отвести глаза.

Я успела отступить на два шага.

Нож оказался в руке раньше, чем я об этом подумала. Правая нога ушла назад, вес перетёк на неё, плечо опустилось. Тело знало, что делать, и делало хорошо.

«Не выйдет.»

Против такого не выходят с ножом. Против такого вообще не выходят.

Я поняла это — и на этом потеряла мгновение.

«Глупо.»

Птица ударила крылом.

Я не поняла, как оказалась на земле. Просто небо снова было надо мной, спина лежала на траве, а правая ладонь была пуста — нож отлетел куда-то в темноту, звякнув о прутья.

Надо мной стояла кованая птица.

Я вскинула руки к лицу. Жара не было. Совсем.

Сквозь пальцы было видно каждое перо. Их резали поодиночке, и каждое лежало в точности там, где ему полагалось лежать. Клюв был чуть приоткрыт, и внутри клюва тоже горело пламя. Глаз не было — только два гладких углубления.

Птица подняла крылья. Во весь размах, выше головы, и всё продолжала поднимать.

«Дом.»

За прутьями, в двадцати шагах, спокойно светилось окно.

«Там же кто-то есть. Он не может не видеть.»

Крылья дошли до верхней точки.

И тогда над лесом прошёл звон.

───

Звон был негромкий.

Один удар маленького колокольчика, мягкий, домашний — такой бывает, когда зовут к столу. Он не должен был долететь даже до ограды. Он прошёл над всем лесом.

И лес его принял. Ели не шелохнулись, ничего не хрустнуло, никто не проснулся. Просто на несколько мгновений стало тише, чем было.

Огонь погас.

Не осел, не догорел — его просто не стало, будто и не было. Надо мной стояла кованая птица с поднятыми крыльями, серая и холодная.

Она опустила крылья.

Потом развернулась и одним движением взлетела на прежнее место. Шея убралась, крылья прижались, спина сложилась. Через мгновение над воротами снова сидела кованая птица, и сказать по ней, что она когда-нибудь двигалась, было нельзя.

«Живая?»

«Почему-то живая. Видимо, удача всё же на моей стороне.»

Ворота открылись.

Обе створки разошлись сами, ровно и без скрипа, — а за ними никого не было.

Я поднялась.

Нож нашёлся в двух шагах, у самых прутьев. Я подобрала его, обтёрла о штанину и убрала в ножны.

В окне дома стоял силуэт.

Тёмный, неподвижный, на фоне света. Отсюда не разобрать ни лица, ни роста — просто кто-то стоял и смотрел на меня.

Я смотрела в ответ.

Силуэт отступил вглубь комнаты и пропал.

───

Я постояла ещё немного, глядя на пустое окно.

Потом прошла в ворота.

Дорожка вела прямо к дому, и я пошла по ней, стараясь не оглядываться на птицу за спиной.

Первую клумбу я миновала быстро. У второй замедлила шаг.

У третьей остановилась.

Цветы не сочетались ни с чем, что я знала. Вот эти, крупные, с восковыми лепестками, растут у воды и в тепле — я это откуда-то помнила. Рядом с ними сидели низкие серые кустики, жёсткие и колючие, каким полагается расти на камнях под ветром. За ними поднимались высокие стебли с фиолетовыми цветами, узкими и острыми, как наконечники стрел. Когда я наклонилась ближе, по лепесткам пробежало что-то вроде искры, короткой и бледной, и в воздухе запахло так, как пахнет перед грозой.

«Таких я никогда не видела.»

Они цвели разом. Все.

«Это же с разных концов света. Половина должна была погибнуть в первую же ночь.»

А они стояли подвязанные где надо, прополотые, и земля под ними была свежевзрыхлена.

Пахло сразу всем. Сладким, горьким, медовым, травяным — и запахи не мешали друг другу, а стояли слоями, будто их нарочно так сложили.

Я стояла посреди чужого сада и, кажется, улыбалась.

Потом вспомнила, что совсем недавно лежала там, за оградой, в траве, и закрывалась руками.

Улыбаться сразу расхотелось.

По краям дорожки, через каждые несколько шагов, лежали светящиеся камни. Одни горели ровно, другие медленно перетекали из цвета в цвет. Я не знала, что это, и не помнила, чтобы когда-нибудь про такое слышала. На ходу казалось, что они гаснут позади и загораются впереди, — но стоило обернуться, как все горели одинаково.

Дорожка оказалась длиннее, чем выглядела от ворот. Гораздо длиннее.

───

Дом вырос передо мной. Каменное основание было высокое, мне по пояс, и к двери вела деревянная лестница, ступеней в пять.

Я поднялась. Дерево не скрипнуло ни разу.

Наверху была открытая веранда: перила, два кресла, низкий столик между ними. Перила лежали на каменных столбах, и каждый столб был отполирован так же гладко, как углы дома. Кресла стояли не у стены, а развёрнутые к саду. Отсюда было видно всё разом — клумбы, дорожку, ограду и чёрную стену леса за ней.

На столике стояла чашка. Пустая и чистая, будто её только что вымыли и поставили сушиться.

Я тронула перила. Дерево было тёплое.

И вот тогда до меня дошло.

Я шла по холодному лесу, лежала в траве, поднималась по мокрым от росы ступеням — и ни разу за всё это время мне не было ни холодно, ни жарко. Я не устала. Не хотела пить. Локоть, которым я приложилась при падении, не болел.

Ладонь чувствовала тепло. Я — нет.

«Что со мной не так?»

Дверь передо мной открылась.

Не распахнулась, не отворилась сама собой — просто оказалась открытой в тот момент, когда я подняла глаза. Обыкновенная дверь из тёмного дерева, но вставленная в раму из того же гладкого камня, что и углы дома. За ней начинался коридор, и в глубине коридора был тёплый свет.

Я стояла на пороге и слушала.

В доме было тихо. Не так, как в лесу, — по-другому. Так тихо бывает в жилом доме, где все давно спят.

«Ладно.»

Я переступила порог.

Дверь за мной закрылась.