Дома я первым делом посмотрел в зеркало.

Вот так бывает: всю жизнь ходишь мимо него, не глядя, а потом вечером оказывается, что надо. Из ванной на меня смотрел человек с тёмными кругами под глазами, двумя родинками под левым глазом и самыми обычными чёрными волосами.

Я потрогал чёлку. Потянул. Чёрная. Скучная. Моя.

— Так, — сказал я зеркалу. — Это было там. Не здесь. Здесь всё как обычно.

Зеркало ничего не ответило. Но я заметил, что стою, вцепившись в раковину, и ещё минуту не могу отпустить.

Значит, цвет привязан к самому подземелью. Или к тому, что там со мной случилось. Ладно. Потом. Подумаю потом. Если это повторится в подземелье, придётся как-то прятать голову. Шапка. Капюшон. Что угодно. А сейчас важнее другое: у меня в квартире сидит ребёнок, а я до сих пор не придумал, что ему сказать.

Я хотел выйти из ванной. Честно хотел.

Перед глазами всплыло окно.

[У вас 4 непрочитанных уведомления]

Я закрыл его. Оно всплыло снова.

[У вас 4 непрочитанных уведомления] [Прочитайте нас, пожалуйста ^^]

— Я занят, — сказал я.

Окно подождало ровно три секунды и мигнуло. Совсем деликатно. Как коллега, который стоит над душой, но делает вид, что просто проходил мимо.

Я знаю этот приём. Сам им пользуюсь.

— Ладно. Ладно! Только быстро.

Окно развернулось.

[СТАТУС] Имя: Со Джунгёль Класс: IDOL Ранг: SSS Поклонники: 0

Поклонники.

Я перечитал это слово три раза. Поклонники. У меня. Я человек, который в школе пытался слиться с партой.

[НАВЫКИ] Звёздное обаяние. Активируется прикосновением. Цель ощутит, что вы ей небезразличны.Цель получает короткое усиление: меньше страха, больше сил. Любовь к фанатам. Активируется искренним тёплым жестом. Усиливает связь с тем, кому он адресован. Мерцай, мерцай, маленькая звёздочка. Пассивный. Окружающие будут стремиться вас оберегать. Дебют. Заблокирован. Условие: недостаточно признания.

Я читал медленно. Потом ещё раз. Потом сел на край ванны, потому что ноги решили, что с них хватит.

— Я ничего не понимаю, — сказал я вслух.

Касание? Обаяние? Тёплый жест? При чём тут я? Я за всю жизнь не сделал ни одного тёплого жеста без напоминания в календаре.

И главное: усиление-то достаётся не мне, а цели. «Меньше страха, больше сил», но не у меня, а у того, до кого я дотронусь. То есть мне выдали класс, который сам по себе не бьёт, не защищает, не колдует, а только делает остальных лучше. Это что, я теперь кофемашина для охотников? Нажал кнопку, получил бодрость?

Хотя, если подумать, звучит подозрительно похоже на мою работу. Только без зарплаты.

А «Мерцай, мерцай»? Это что, колыбельная? Я не хочу, чтобы меня оберегали. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Это абсолютно разные вещи, и кто бы это ни писал, он явно перепутал.

А «Дебют». «Недостаточно признания». Признания от кого? Для чего? Куда мне вообще дебютировать?

Я закрыл окно. Оно тут же приоткрылось на пол-экрана и написало:

[Совет: начните с малого ^^]

— Я не буду начинать, — сказал я. — Ни с малого, ни с большого. Я ничего этого не делал и делать не собираюсь. Это просто сбой.

Окно не стало спорить. Оно просто осталось висеть в уголке зрения, тихое и терпеливое, как человек, который умеет ждать.

Нет. Не буду. Никому, никогда, ни при каких обстоятельствах. Это не моя проблема.

Ребёнок сидел на краю дивана, ровно, как на приёме у врача, и смотрел в стену.

Я сделал то, что умею лучше всего. Нашёл в холодильнике хоть что-то съедобное и разогрел. Рис, яйцо, остатки вчерашнего супа, вода, полотенце, пижама, которую я когда-то купил для себя и ни разу не надел. Она была ему велика втрое.

— Ешь, — сказал я.

Он посмотрел на тарелку. Потом на меня. Потом снова в стену.

— Не хочешь, не надо, — сказал я. — Но тогда хоть воды выпей.

Он не пил. Не потому что капризничал. Дети капризничают громко, с претензией, с торгом. А этот просто не видел в еде смысла. Как будто я поставил перед ним что-то, о чём мы оба знаем, что это не нужно.

Я просидел с ним час. Говорил про погоду, про соседей, про то, что утром всё станет понятнее. Он не отвечал. Он вообще ни разу не моргнул лишний раз, и мне от этого становилось не по себе сильнее, чем от слизня.

В конце концов я постелил ему на диване, себе на полу рядом, выключил свет и сказал в темноту:

— Если что-то нужно, разбуди.

Тишина.

Ладно. Утро вечера мудренее.

Это была самая глупая моя мысль за эти сутки. А у меня на счету уже был розовый смайлик.

Проснулся я от тихого щелчка.

Три часа ночи, судя по телефону. В комнате холодно. Диван пустой, одеяло сложено аккуратно, как в гостинице.

Сердце у меня ухнуло так, что я чуть не встал на четвереньки.

— Эй? Ты где?

Ответа не было. Я вылетел в коридор.

Он стоял у входной двери. Уже одетый, в моей куртке до колен, в куче шнурков, которые он зачем-то аккуратно завязывал. Дверь была приоткрыта. Из подъезда тянуло сквозняком и запахом чужих ужинов.

— Ты куда?

Он не обернулся.

— Мне надо туда.

— Куда «туда»?

— Обратно.

Объяснять, куда «обратно», было не нужно. Перед глазами сразу встал пол, который ушёл вниз, как скатерть, и ребёнок, смотревший в темноту.

Я сел на пол. Прямо там, где стоял, в носках, спиной к стене, ноги вытянул, как будто мы тут собирались пить чай.

— Ладно, — сказал я. — Я не пойду за тобой. И дверь не закрою. Но скажи мне, зачем тебе туда?

Он наконец повернулся. Лицо ровное, взрослое, глаза совсем сухие.

— Мне больше некуда.

— У тебя же есть дом. Родители, где-то…

— Нашего квартала нет, — сказал он. — Он сгорел. Там были все. Остался я.

Он сказал это так, как говорят про давно прочитанную новость. У меня в животе что-то медленно провалилось.

— Мне все говорят, что я везучий, — добавил он.

Везучий. Так говорят человеку, у которого забрали всё, когда больше сказать нечего.

— Я несколько дней ходил по улицам, — сказал он. — Потом увидел людей у ворот. Их было много, и никто на меня не смотрел. Я просто пошёл следом.

Вот почему он оказался там. Не потерялся и не прибился к группе. Он вошёл в подземелье вместе с толпой, и никто этого не заметил.

И тут цепочка всё-таки сложилась. Хотел я того или нет.

Сценарий. «Потери: ноль», а через десять минут «потери: допустимы». Системы не меняют правила просто так. Правило меняется, когда в условиях появляется что-то новое, чего не учли. Что новое? Человек, которому не было страшно в рушащемся подземелье. Который не боится потерять то, что обычно боятся потерять. Подземелье слушает всё, что мы чувствуем, и услышало и это. Оно просто выполнило желание. Вежливо. С улыбкой. «Приятной прогулки». Не зря же окно написало: «один посторонний засчитан».

Он не заблудился. Он пришёл туда сам.

Меня обдало холодом. Я знал, что нужно спросить, и очень не хотел спрашивать.

— Ты хотел, чтобы оно тебя забрало?

Он молчал так долго, что я услышал, как гудит холодильник на кухне.

— Я хотел, чтобы это закончилось, — сказал он. Голос не дрогнул, но пальцы, державшие шнурок, побелели. — Я не хотел жить. Там было тихо. Там никто не спрашивал, почему я один.

Я не закричал. Не бросился обнимать, хотя руки сами дёрнулись. Я просто посидел секунду, потому что мне нужно было, чтобы голос не дрогнул.

— Спасибо, что сказал, — произнёс я.

Он моргнул. Видимо, ждал чего угодно, только не этого.

— Я не буду говорить, что всё наладится. Я не знаю. Скажу только одно: подожди до утра. Одну ночь. Утром будет завтрак, плохой, но будет. Я посижу рядом. Если и тогда будет невыносимо, скажешь мне. Но сначала утро.

— Зачем тебе это, — тихо спросил он.

— Не знаю. Я за тобой побежал, а я вообще не бегаю. Значит, ты мне не чужой.

Он смотрел на меня. Потом нахмурился, как будто что-то не сходилось.

— Рядом с тобой почему-то не так холодно, — сказал он.

— Ты уверен? — удивился я. — Я сам сижу на полу в носках и уже минут десять замерзаю.

Он не ответил.Ещё несколько секунд он просто смотрел на меня.

— Раон, — сказал он очень тихо.

— Что?

— Меня так зовут.

— Хорошо, — сказал я. — Раон.

У меня перехватило горло, и я решил, что говорить больше не буду.

Он медленно развязал шнурки. Один. Другой. Снял мою куртку, аккуратно повесил на крючок, как человек, который не хочет доставлять лишних хлопот. Потом помедлил и неуверенно присел на корточки рядом со мной, не касаясь, но на расстоянии вытянутой руки.

Мы просидели так минут двадцать. Молча. Я не двигался, чтобы не спугнуть.

Потом он встал, дошёл до дивана, лёг лицом к стене и больше не двигался. Но дышал уже не так, как раньше. Ровнее. Как человек, который просто заснул, а не как тот, кто притворяется.

Я остался сидеть на полу в коридоре. И тут перед глазами снова вспыхнуло окно. Тихо. Без звука. Как будто даже оно понимало, что сейчас не время шуметь.

[Искренний жест принят] Навык «Любовь к фанатам» активирован (впервые) Связь с Раон: установлена Признание: 1 Спасибо, что заботитесь о них ^^

Я смотрел на него долго.

— О каких «них»? — прошептал я. — Это не фанат. Это ребёнок. Он вообще…

Окно молчало. Но слово «признание» светилось тёплым розовым, ровно как моя чёлка там, внизу.

Мне стало не по себе. Не от окна. От мысли, которая пришла следом: а вдруг это не я? Вдруг все эти слова, сидение на полу, вся эта речь, и то, что он остался и сел рядом, сделала кнопка? Вдруг я просто нажал, а оно сработало?

Я прокрутил в голове всё сказанное. Каждое слово. Каждую запинку.

Нет, подумал я. Слова были мои. Я их подбирал сам. Окно только поставило галочку.

Но я всё равно не хотел бы, чтобы Раон когда-нибудь это прочитал.

— Это была просто вежливость, — сказал я окну. Тихо, чтобы не разбудить. — Оптимизация. Не хотел искать его по району в три часа ночи. Так что считайте, что вы ничего не видели.

Окно подмигнуло маленьким смайликом и растаяло.

Я тихо закрыл входную дверь, повернул замок и положил ключ себе в карман. Нехорошо, наверное. Но спать после этого я всё равно не собирался.

В семь тридцать я стоял у кабинета Харин. Раон шёл рядом, держась за мой рукав. Оставить его одного я так и не решился, и, судя по хватке, он не возражал.

— Заходи, — сказали изнутри.

Я вошёл, и, как всегда, на секунду забыл, куда девать руки.

Пэк Харин сидела за столом с чашкой чая, и даже в этой позе, обычной, будничной, не выглядела человеком, который просто сидит. Она была высокой, это было заметно даже сидя: прямая спина, широкие плечи, длинные пальцы, обхватившие чашку так, будто это не чай, а повод для приказа. Короткие белые волосы, почти серебристые в свете окна, были подстрижены так аккуратно, что казались частью формы, а не причёской. Лицо у неё было строгое, красивое той красотой, на которую не смотрят дольше трёх секунд, потому что становится неловко. Осанка, взгляд, привычка держать подбородок чуть выше, чем нужно, и вся она целиком создавали впечатление человека, который никогда ни перед кем не опускал головы и не собирается.

При этом на лице у неё было выражение человека, который не выспался из-за меня лично.

Я много лет работаю рядом с ней и всё равно каждый раз ловлю себя на одной мысли: у неё нет ни единой причины быть добрее, чем она есть, и именно поэтому каждая её доброта кажется подарком. Хотя вслух я бы, конечно, никогда этого не сказал.

— Рассказывай, — сказала она.

Я рассказал. Про обвал, про слизня, про стены, про ребёнка у края. Я аккуратно пропустил хлеб, голос подземелья, розовые волосы и окно с улыбающимся смайликом. Получилась на удивление скучная история, и я остался собой доволен.

Харин слушала молча.

— Ты кинулся в обвал за посторонним ребёнком.

— Да.

— Без класса. Без навыков. Без страховки.

— Да.

— Зачем?

— Он стоял у края, — сказал я. — Что мне было делать, считать, сколько у него шансов?

Она долго смотрела на меня. Потом на Раона, который сидел на стуле у стены, не болтал ногами, не разглядывал кабинет, а смотрел в пол, ровно и неподвижно.

— И ты вышел оттуда без единой царапины.

— Мне повезло.

— Тебе повезло, — повторила она. Не как вопрос.

— Освещение, — сказал я неловко. — Пол крошился не там, где ожидалось. Я просто успел.

Харин молчала. Я старался дышать ровно и смотреть на что угодно, кроме её глаз. Если ей что-то и показалось странным, она мне этого не показала.

— Ладно, — сказала она наконец. — Напишешь объяснительную. Коротко. Без поэзии. Группа цела, потерь нет, подземелье запишут как ошибку классификации. Это не твоя проблема. А ребёнок?

— Единственный выживший из квартала, который пострадал при катастрофе, — сказал я. Не знаю, откуда у меня это вырвалось. Видимо, оттуда же, откуда и всё остальное в последние сутки. — Родных нет. Опеку я оформлю.

Харин перевела взгляд на Раона. Что-то в её лице изменилось. Не жалость, она не умела так. Скорее внимательность, с которой смотрят на человека, которого пытаются понять.

— Присматривай за ним, — сказала она тихо. — И не отпускай одного.

— Я и не собирался.

— Вот и хорошо. Иди домой. Отдохни. Завтра на работу, как обычно.

Я встал. Взял Раона за руку. Развернулся к двери.

— Хён, — позвала Харин. Тише, чем обычно.

Я обернулся.

— Ты в порядке?

Редкий случай. Первый раз за всё время, что я её знаю, она спросила это без «потому что мне нужен отчёт» в конце.

— Нормально, — сказал я. — Просто устал.

— Знаю, — сказала она. — Иди.

Знает и все равно завалит меня работой к утру.

На улице шёл мелкий дождь. Я стоял под козырьком гильдии, и думал о том, что надо позвонить в службу опеки. Что надо найти ему нормальное место, где он будет не один. Что я вообще не умею быть опекуном. Что у меня работа, сверхурочные, план жить тихо и никогда больше не бегать по обвалам.

— Хён.

Я опустил глаза. Раон смотрел на пекарню через дорогу, где за стеклом уже горел тёплый свет.

— Пахнет, — сказал он.

— Хлебом?

Он кивнул. Лицо у него было не пустое, а какое-то осторожное, как у человека, который стоит у двери и не уверен, можно ли входить.

— Хочешь зайти?

Он помолчал.

— Не знаю.

— Ладно, — сказал я. — Тогда просто посмотрим.

Мы перешли дорогу и встали у витрины. Я купил один маленький батон, самый обычный, и протянул ему.

Он взял. Держал в обеих руках, не откусывая, и смотрел на него так, как смотрят на что-то очень старое и очень дорогое.

Я не стал торопить. Просто стоял рядом под дождём, спрятав руки в карманы, и думал, что завтра, наверное, всё равно будет утро. А утром, может быть, он откусит.