Выход нашёлся сам.

Я не искал. Я просто шёл, прижимая к себе ребёнка и стараясь не думать, и в какой-то момент стена слева стала чуть светлее, потом ещё светлее, а потом оказалось, что это не стена, а проход. Ровный, чистый, с таким видом, будто он тут был всегда, а я просто невнимательный.

Подземелье нас выпускало. Вежливо. Без претензий. Как хозяин, который уже получил что хотел и теперь с улыбкой провожает гостей до двери.

Мне это совсем не понравилось. Если тебя провожают с улыбкой, значит, в следующий раз тебя уже ждут.

Перед глазами всплыло окно, и я даже не удивился. После сегодняшнего удивляться вообще было нечем. У меня внутри словно закончился лимит на удивление, и теперь оставалась только усталость.

[СЦЕНАРИЙ ЗАВЕРШЁН] Условие: потери — 0. Выполнено. Примечание: один посторонний засчитан. Награда: опыт. Приходите ещё ^^

— Не приду, — сказал я окну. — Ни за какие деньги. Даже за двойной тариф. Даже за тройной. Даже если вы лично за мной приедете и позвоните в дверь.

Окно промолчало и растаяло. Но смайлик ещё секунду висел в воздухе, и мне показалось, что он подмигнул.

«Один посторонний засчитан». То есть ребёнка они посчитали как человека из группы. Девятого. А я точно считал: восемь. Я всегда считаю, это моя единственная суперсила. Выходит, в начале нас было не восемь, а девять, просто один человек стоял в стороне, где я его не видел, и никто не видел, а подземелье видело. Оно всё видело. Оно просто молчало.

Я посмотрел на тихого ребёнка у себя на руках. Он смотрел на выход. Спокойно. Но совсем не так, как смотрят люди, которых вытащили из беды. Те смотрят с облегчением, с дрожью, с жадностью. А он смотрел так, будто выход это просто очередная стена, на которую нужно смотреть.

Нет. Не буду. Это потом. Всё потом.

А пока была другая, куда более срочная проблема.

Волосы.

Чем ближе мы подходили к свету, тем сильнее у меня потели ладони. Я шёл и мысленно репетировал, как буду объяснять восьмерым новичкам и всей толпе спасателей, почему координатор вышел из учебного подземелья с чёлкой цвета жвачки. «Освещение»? «Аллергия»? «Нервный стресс»? Нет, никто не поверит. Я бы сам не поверил. Я бы сам заполнил на такого человека форму и отправил на медосмотр.

Я натянул воротник повыше. Потом опустил голову. Потом попробовал идти боком. Ребёнок на руках с интересом наблюдал за этой акробатикой.

— Не смотри на меня, — прошептал я. — Это не то, что ты думаешь.

Он ничего не думал. Он просто смотрел. Но мне от этого легче не стало.

Я шагнул за порог.

На улице было светло. Обычный день, обычное небо, обычный холодный воздух. Перед Вратами шумела толпа: спасатели в жёлтых жилетах, парамедики, двое охотников из соседней гильдии и десять человек в форме, которые носились туда-сюда с планшетами.

И восемь моих новичков.

Они стояли кучкой у машины скорой помощи. Живые. Целые. Я так обрадовался, что на секунду забыл про волосы.

Секунду.

Потому что в боковом стекле скорой я случайно увидел своё отражение.

Тёмные волосы. Обычные, чёрные, растрёпанные, как всегда. Ни следа розового.

Я даже остановился. Потрогал чёлку. Чёрная. Настоящая. Моя. Я потёр её ещё раз, на всякий случай, и мимо проходящая санитарка посмотрела на меня странным взглядом.

Значит, это было там. Только там. Как будто цвет остался внутри, вместе с хлебом и тёплыми стенами. Я не знал, радоваться этому или бояться ещё сильнее. С одной стороны, никто не увидит. С другой, получается, что я теперь человек, у которого что-то включается и выключается в зависимости от места. А такие люди, как правило, плохо кончают в базах данных.

Потом восемь голов повернулись в мою сторону.

— Координатор! — выкрикнула девушка, которая держалась за мой рукав. — Вы живой!

— Живой, живой, — сказал я.

— А что там было… — начал тот самый любитель слизней и замолчал, потому что я посмотрел на него так, как смотрю на подчинённых, которые собираются спросить про переработки.

— Обвал, — сказал я. — Нестабильное подземелье. Бывает. Вы всё сделали правильно, молодцы.

— Но вы же там остались…

— Работа такая.

Он замолчал. Хорошо. Если не рассказывать, то ничего и не было. Это единственный жизненный принцип, который у меня получается соблюдать на отлично.

Но внутри у меня в этот момент бушевал настоящий ураган. Они ведь видели, как я пролезал последним. Они ведь слышали, как я сказал «я следом». А потом щель закрылась. И теперь у них в головах, наверное, прокручивается картинка, как офисный менеджер, который боится собственной тени, остался один в рушащемся подземелье и каким-то образом вышел оттуда живым, да ещё с ребёнком на руках. Это же подозрительно. Любой нормальный охотник на их месте уже начал бы задавать вопросы.

Сейчас главное достоверно сделать лицо человека, у которого всё под контролем. Лицо у меня для этого вроде как создано, мне даже играть не надо.

Ко мне торопливо подошёл молодой врач, мягкий, круглолицый, с добрыми усталыми глазами и с таким выражением лица, будто он искренне переживал за каждого человека на этой площади по отдельности.

— Ой, Джунгёль-хён! — воскликнул он и всплеснул руками. — Вы в порядке? Ничего не болит? Нигде не ушиблись? Давайте я вас хотя бы быстренько посмотрю, ладно? Вы, наверное, так перенервничали!

Меня знают. Меня знает даже врач из скорой. Я столько лет старался быть незаметным, а выходит, что запомнили. Это, честно говоря, пугает больше обвала.

— Нет, всё нормально, — сказал я. — Правда. Спасибо.

— Ну слава богу, слава богу, — он заметно выдохнул и перевёл взгляд на ребёнка. Лицо у него стало ещё мягче, как у человека, который увидел котёнка под дождём. — Ой, а кто это у нас тут? Малыш, ты откуда? Как тебя зовут? Ты не ранен? Тебе не больно?

Ребёнок смотрел на него и молчал.

— Не бойся, мы тебя не обидим, — сказал врач ласково, присев чуть ниже, чтобы быть на одном уровне с ним. — Чей же ты? Потерялся, да?

— Я его не знаю, — сказал я. — Нашёл в подземелье. Он стоял у края пропасти. Родителей не видел.

— Ой, да ты весь в саже… И какой худенький. Малыш, ты давно не ел? — Он осторожно коснулся его потрёпанного рукава и вздохнул. — Похоже, он уже несколько дней один, Джунгёль-хён.

Я заметил это ещё в подземелье, но только сейчас, при дневном свете, понял, как это выглядит. Грязная одежда, ботинок без шнурка, серое лицо. Ребёнок, которого никто не ищет.

— Ох, бедный… — Врач прижал ладонь к груди. — Какой ужас. Хён, вы просто молодец, что его вытащили. Я бы так не смог.

Я не знал, куда деть глаза. Меня никогда не хвалят вот так, вслух, с чувством. Обычно мне просто говорят «спасибо» и дают следующую папку.

Врач посмотрел на ребёнка, потом на меня, потом снова на ребёнка. Ребёнок смотрел на врача. Никто никого не понимал, но почему-то всем было тепло.

— Поступим так, — сказал врач, улыбаясь. — Мы его осмотрим, запишем, передадим в службу опеки, не волнуйтесь. А вам надо будет подойти завтра и дать показания. Это совсем недолго, я вам обещаю.

— Хорошо, — сказал я.

И попытался отдать ребёнка.

Он не отпустил. Не заплакал, не закричал, не затопал ногами. Просто молча сжал пальцы на моём вороте так, что побелели костяшки, и посмотрел на меня.

Тем самым взглядом. Спокойным. Не просящим, не испуганным. Скорее вопросительным: «И что теперь?»

Я почему-то подумал, что он не цепляется за меня. Он просто не хочет, чтобы его уводили туда, где никто не спросит, чего ему на самом деле нужно. А может, я это себе придумал. Потому что это значительно приятнее, чем думать, что ребёнок просто ухватился за первого взрослого.

— Эээ, — сказал я.

— Ой, смотрите, как он за вас держится, — тихо сказал врач, и лицо у него расплылось в такой тёплой улыбке, что мне стало неловко. — Значит, он выбрал вас, хён. Так бывает. После таких выходов дети цепляются за того, кому поверили. Давайте не будем его сейчас отрывать, ладно? Дайте ему день-два, а потом спокойно передадите.

— Но у меня…

— Вот ваш номер для связи, вот мой, — он быстро писал на листке, бормоча что-то ободряющее себе под нос. — Если что-то понадобится, звоните в любое время, хорошо? Завтра в девять в управление, но вы не переживайте, там всё быстро. И не забудьте паспорт, пожалуйста.

Он ушёл, и я остался стоять посреди толпы с ребёнком на руках, как идиот. Как человек, который пошёл за хлебом и вернулся с кошкой.

Телефон зазвонил, когда я стоял возле остановки и пытался понять, как вообще доехать домой с чужим ребёнком.

На экране высветилось «Харин». Конечно. Куда без неё.

Я вздохнул, прижал телефон к уху и приготовился. Приготовился к чему угодно. Хуже, чем розовые волосы, быть уже не могло.

— Ты где? — сказала она вместо приветствия.

— На остановке.

— Почему ты на остановке, а не в гильдии?

— Потому что я только что вышел из подземелья.

— Я знаю. Мне уже позвонили три раза, — голос у неё был ровный, как у человека, который держит себя в руках, потому что иначе разнесёт всё вокруг. — Обвал. Группа в порядке. Ты в порядке?

— В порядке.

— Тогда почему мне говорят, что ты вынес из подземелья постороннего ребёнка?

Я замер.

Откуда. Откуда она уже знает. Прошло двадцать минут. Двадцать, мать их, минут. Она находится за триста километров. У неё что, на меня отдельный шпион? Или просто стоит ловушка на моё имя, которая срабатывает при слове «инцидент»?

— Это… так получилось.

— Хён.

— Он стоял у края. Что мне было делать?

— Не знаю. Не бегать за ним в обвал, например.

— Ну…

— Я вернулась ночным, — сказала она. — Завтра в восемь у меня в кабинете. Расскажешь всё по порядку.

— Но мне в девять в управление…

— Тогда в семь тридцать.

Она отключилась.

Я стоял с телефоном в руке и смотрел на экран.

Ну вот. Начинается. Кабинеты, объяснения, вопросы. Я знал. Я чувствовал. Ровно этого я и боялся всю жизнь. Я ведь не дурак, я всё просчитал: не высовываться, не лезть, не выделяться. А в итоге меня достали из-под обвала, как рыбу из аквариума, поставили на показ и теперь будут разглядывать.

Главное: никому ни слова про окно. Ни про класс, ни про ранг, ни про эту дурацкую улыбающуюся рожицу. Охотники, регистрация, анкеты, проверки, очереди, все эти люди, которые вечно куда-то лезут и что-то требуют. Нет уж. Спасибо. Я лучше промолчу, и пусть это останется ошибкой Системы, которой никто никогда не видел. Тем более что снаружи у меня всё в порядке: чёрные волосы, усталое лицо, налоговый инспектор в хорошей форме. Никто ничего не заподозрит.

Ребёнок на руках осторожно потрогал мою чёрную чёлку, будто проверял, на месте ли она.

— Не трогай, — сказал я.

Он убрал руку.

— Спасибо.

Мимо проехал автобус. Мой автобус. Тот самый. Я посмотрел ему вслед и понял, что следующий будет только через двадцать минут, а у меня под курткой тёплый тихий ребёнок, у которого, очевидно, нет дома, и которого я только что, кажется, без согласия усыновил.

Вот и всё. Вот и закончился тихий размеренный план.

Я вздохнул. Поправил ребёнка поудобнее.

— Ладно, — сказал я. — Пошли хоть покормлю.

Он ничего не ответил. Но и не отказался. Это уже было больше, чем я ожидал.