За солью вниз не ходят.
Учат этому в первый же год, и учат один раз. Мешок идёт с борта, вода мутная, дно в двух глотках. Ты уходишь, находишь мешок, берёшь его за горловину и тянешь. Наверху ты вынимаешь пустую холстину. Соль ушла, покуда ты шёл.
Я знал это в четырнадцать лет и знаю теперь.
За солью меня посылали сорок два раза.
Сорок два раза я уходил вниз за тем, чего внизу уже нет.
Посылает хозяин. Хозяин знает то же, что знаю я, только дольше. Посылает он оттого, что на пароме стоит человек, у которого мешок ушёл за борт, и человек этот заплатил за перевоз и будет говорить об этом на том берегу. Если я пойду вниз, он скажет: соль пропала, а ныряльщика посылали дважды. Если я не пойду, он скажет другое.
Меня посылают затем, чтобы это видели, и понял я это не в первый год, и, поняв, работать стал не хуже. Работа от этого не переменилась ничем: вниз идти всё равно надо, и дно всё равно в двух глотках, и холстина всё равно стоит в воде колоколом. Переменилось то, что я перестал искать в мешке соль. Ищу я теперь мешок.
По-имперски я говорю худо.
Слова я знаю, а ставлю их не в том порядке, и на середине останавливаюсь, подбирая, и слышно это с первого слова. Оборотов, которые выходят чисто, я знаю десятка полтора, и говорю я ими. Прочее я не говорю вовсе. Молчащий тэх не удивляет никого. Тэх, который говорит худо, удивляет и остаётся в памяти, а оставаться в памяти имперских нам незачем.
Считаю я это за уменье. Стоило оно мне лет.
Глотком мы зовём то, сколько вниз и назад на одном воздухе.
Мера у нас одна, и ею меряют всё. Глубину. Ширину протоки. Дорогу до соседнего двора, если идти водой. Время, которое человек лежит без движения. У имперских мер много, и все они лежат снаружи человека: их можно потерять, их можно подделать, их можно оспорить. Мою потерять нельзя. Она уходит вместе со мною и убывает вместе со мною.
В двадцать лет я держал девять.
Держу восемь.
Девятый ушёл не сразу, и год, когда он ушёл, я назвать не могу.
Стою я триста двадцать монет.
Число это говорят вслух на настиле у второй протоки всякий торг, и говорят при тех, кого им меряют, и всякий из нас его про себя знает, как знает свой рост. Проверенный ныряльщик триста двадцать. Непроверенный двести с небольшим, и половина проверки в том, пойдёшь ли ты во второй раз.
У меня было двадцать четыре.
Двадцать четыре монеты я собрал за одиннадцать лет.
Собирал я их не с хозяина.
Хозяину идёт перевоз, и мне с перевоза не идёт ничего, кроме еды и угла. Собирал я с рук. Человек, которому я поднял его вещь, даёт мне иногда монету, чаще половину, чаще ничего. Даёт он её за то, что вещь вернулась, и рука у него в эту минуту лёгкая, и он ещё не успел сосчитать, что вещь его стоила дешевле монеты.
Я поднял со дна четыреста тридцать одну вещь.
Заплатили за сорок одну, и почти всякий раз половиной.
На одну монету у меня выходит около сорока глотков. Считал я их точно, и вышло девятьсот восемьдесят четыре.
Одиннадцать лет и девятьсот восемьдесят четыре глотка стоят у имперских двадцать четыре дня работы.
Я узнал это прошлой зимою, случайно, на пароме, от возчика, который вслух пожалел себя: он берёт по монете в день и считал, что дёшево.
Я не стал ему ничего говорить.
Считать надо не то, во что твоё вышло у другого. Считать надо, хватает ли.
Хватало не всегда, и я знал заранее, когда перестанет хватать.
Цена наша стоит на сроке. Живём мы сорок лет, редко сорок пять, и цена падает не ровно, а обрывом, и обрыв приходится на тридцать пять. До тридцати пяти ты стоишь чего-нибудь. После тридцати пяти ты стоишь столько, сколько с тебя возьмут за два лета.
Мать моей матери родила её поздно и жила долго, и оттого в нашем счёте есть женщины, видевшие старость.
Мою сестру это не касалось.
Ей было тридцать пять в тот год, когда я собрал четырнадцать монет.
Копить я начал в девятнадцать и первые три года копил, не зная зачем.
Зачем копит наш брат, спрашивать незачем. Монету девать некуда: в лавке с неё начнётся разговор, а разговор с нами начинают один раз. Держишь её за пазухой, и она лежит, и покуда она лежит, ты не совсем пустой. Считал я её и пересчитывал, и в том была вся польза.
Считать против её возраста я начал в двадцать два.
Тогда мне сказали, где она.
Сказал человек с верхнего парома, который вёз рис и слышал от другого. У нас так и ходит всё: водою, из рук в руки, без бумаги. Двор назвали верно. Я проверил дважды за три года, и оба раза двор стоял тот же.
Дальше считать было просто, и я сосчитал в тот же вечер.
Ей было тридцать два. Тридцать пять ей выходило через три года. Двор держит женщину, покуда она выбирает своё, после ведёт на настил, ибо кормить её дешевле не станет, а после сорока не возьмут вовсе. Вести её будут между тридцатью пятью и сорока, а по моим годам между двадцатью пятью и тридцатью.
Три года у меня было наверняка. Восемь самое большее. Сколько на деле, не знал никто, и меньше всех я.
Цену я знал тоже: пятнадцать.
Собрал я двадцать четыре, с запасом, потому что на настиле просят тридцать, а сходятся на середине, и видел я это сто раз.
Успел я на девятый год из восьми.
Тут считать нечего, и я всё же посчитал: держи её двор ещё год, и я стоял бы на настиле с двадцатью четырьмя, а её вели бы туда в сорок один, и за сорок один просили бы восемь, и взял бы её не я.
На настил я ходил одиннадцать лет.
Ходил всякий торг, какой мог. Хозяин отпускает промыслового на полдня, если работы нет: ему это ничего не стоит, а человек возвращается. Стоял я в стороне и смотрел ряд.
Продавцы меня запомнили.
На четвёртый год один подошёл сам.
«Ты который год ходишь».
Я сказал, что четвёртый.
«И не берёшь».
Я сказал, что не беру.
Он посмотрел на меня, как смотрят на телегу, стоящую поперёк.
«Кого ищешь?»
Сказал я ему коротко, в три слова из тех, что у меня выходят чисто.
Женщина. Двор такой-то. Тридцать пять лет.
Он подумал и кивнул, и после этого одиннадцать лет кивал мне всякий раз, как я приходил, и качал головой, и я уходил.
Он и позвал меня, когда её привели.
Позвал он оттого, что одиннадцать лет видел человека с деньгами, который придёт наверняка, а держать такого в уме входит в его ремесло. В тот день он взял с меня за это тем, что назвал тридцать.
В тот день я простоял рядом с нею пять минут и не сказал ничего.
Говорить было нельзя. Продавец знает своё дело, и всякий продавец на этом настиле знает, что вещь, к которой пришли, стоит дороже вещи, которой не хватились. Скажи я ей слово при нём, и он спросил бы сорок, и я не дал бы сорока, потому что сорока у меня не было.
Она подняла голову и опустила обратно.
Этого было довольно. Мы не виделись девятнадцать лет, и за девятнадцать лет она не разучилась не показывать.
Тому у нас учатся раньше, чем плавать.
Имперского я нанял заранее, ещё третьего дня.
Без него нельзя. У нас ничего нет, и купить мы не можем, и если я положу деньги на доску, деньги эти будут ничьи, и всякий, кто их возьмёт, не украдёт ничего, потому что у вещи не крадут. Нужен человек с росписью, который скажет своё имя и подпишет. Берёт он две монеты, три, если бумага трудная. Ходил я к нему дважды прежде и оба раза уходил, потому что было рано.
Он немолодой, в суконном, с сумкой, и делает это лет двадцать.
Нашёл я его у весовой и заговорил первым, и заговорил теми оборотами, которые выходят чисто.
«Мне нужно имя. На покупку».
«Две монеты», сказал он, не спросив ничего.
«Знаю».
«Три, если бумага трудная».
Я сказал, что бумага простая: женщина, сорок, с двора на двор.
Он поглядел на меня внимательнее, чем до того, но по-деловому.
«Сорок. Значит, недорого. А платишь ты сколько?»
«Двадцать четыре».
Тут он в первый и последний раз заговорил сам.
«За сорокалетнюю двадцать четыре». Он помолчал. «Ты понимаешь, что даёшь вдвое?»
Я сказал, что понимаю.
Он пожал плечами и больше к этому не возвращался. Понял, я думаю, что спрашивать дальше значит вязнуть, а вязнуть в чужом ему в его ремесле незачем.
«Две монеты вперёд», сказал он. «И на торг приходи один. Стоять будешь в стороне, покуда я не кивну».
«Знаю».
«Знаешь», сказал он. «Третий раз ко мне идёшь. Два раза уходил».
Я сказал, что уходил.
«Ну так нынче не уходи».
Он бы отказал, если бы ему не заплатили, и не отказал, потому что заплатили.
Двадцать четыре у меня были, и две сверху я собрал отдельно, и собирал их полтора года после того, как собрал первые двадцать четыре, и это самые долгие полтора года из всех.
На настиле торговались они недолго.
«Тридцать».
«Двадцать».
«Тридцать, и ты её видел».
«Видел. Оттого и двадцать».
Мой поглядел её быстро, потому что глядеть было нечего, и продавец это понял и стал показывать сам: потрогал плечо, оттянул веко, повернул руку ладонью вверх.
«Руки целые. Зубы есть. Она у меня четвёртый день ест».
«Ей сорок».
«Тридцать восемь».
«Сорок», сказал мой и повернулся уходить, как поворачиваются, чтобы остановили.
Его остановили.
Сошлись на двадцати четырёх.
Я стоял в двух шагах и не издал ни звука.
Было это правильно, и было это тяжелее, чем девять глотков подряд. Он торговался о ней при ней, и она стояла и слушала, как о ней говорят «тридцать восемь», и я знал, что она считает тоже: всякий из нас считает, пока о нём торгуются, и считать в эту минуту легче, чем не считать.
Считал мой на ладони и вслух, как считают при свидетелях, и считал он мои монеты, и мелочи было много, и счёт шёл долго.
Деньги отдал я ему в руки, а он переложил и отдал продавцу.
Между тем и другим прошло секунды три.
Три эти секунды деньги были его, и по бумаге они его и были, и по бумаге он купил её на свои, и по бумаге я в тот день не сделал ничего и стоял рядом. Спорить тут не с чем. Мы не спорим с бумагой. Бумага у них для того, чтобы после по ней сказали, как было.
Пишут купленную не на подписавшего.
Пишут на моего хозяина. Так делается всегда, и хозяин согласен всегда, потому что ему приводят работника и не берут с него ни монеты. Он покормит её, и корм этот он вернёт с неё за первое же лето.
Мои одиннадцать лет ушли к моему хозяину.
Ушли они к нему целиком, и он про это знает, и оттого он отпускает меня на настил всякий раз, когда я прошу.
Хозяева терпят нашу монету.
Монета наша возвращается к ним вместе с человеком, и ничего лучше этого они придумать не могли бы, даже если бы сели придумывать.
Потом пришёл тот, с наковаленкой.
Он ходит по торгу целый день и приходит на перемену владельца в три минуты. Поставил треногу, сел на корточки, взял её за левую руку выше запястья и положил руку на железо. Помощник придержал. Придерживают не оттого, что вырвется. Придерживают оттого, что рука сама дёргается от удара, и если она дёрнется, пунсон уйдёт вбок и знак выйдет кривой, и тогда бить придётся ещё раз.
Старый номер он забил плоским бойком в девять ударов.
Девять ударов я считал.
На очищенное место он ставил новый, знак за знаком, сверяясь с бумажкой. Пять знаков. Те же пять, что у меня.
Я смотрел и не отвернулся.
Отвернуться я не мог по двум причинам, и первая проста: она смотрела бы одна. Вторая труднее, и я её выговорю. Я одиннадцать лет считал деньги на эту минуту, и минута эта состояла из девяти ударов и двух пунсонов, и я хотел знать, из чего именно она состоит, потому что после у меня не останется ничего, кроме памяти о ней, а держать что-нибудь мы умеем только в памяти.
Вечером я отвёл её на двор.
Идти было два часа водою. Я грёб, она сидела на дне лодки, и мы молчали половину дороги.
Мы просто отвыкли.
Заговорила она первой, о деле.
«Двор соляной?»
«Соляной».
«Садки».
«Садки».
Она кивнула, как кивают на погоду.
«Сколько ты дал?»
Я сказал.
Она помолчала и долго считала, и я ей не мешал, потому что знал, что считает она не деньги.
«Одиннадцать лет?»
«Одиннадцать».
«Дурак», сказала она.
Голос у неё не переменился ничем. Я знал, что это значит, и она знала, что я знаю.
Потом она спросила про мать.
Я сказал, что мать умерла на восьмом году после того, как их разделили, и что я при ней был, и что она говорила счёт до последнего дня, и на последнем дне сбилась один раз, на четвёртом обороте, и поправилась сама.
Сестра слушала, глядя на воду.
«Одна говорила?»
«Одна. Я поправить не мог, я тогда не знал четвёртого оборота».
«Я говорю каждое утро», сказала она. «Одна».
«И я один».
Тут мы посмотрели друг на друга, и ни один не сказал вслух того, что поняли оба.
Счёт наш держится тем, что его говорят.
Говорят его утром и на ночь, слово в слово, и не как поняли, а как слышали, и поправить его тайком нельзя: поправлять пришлось бы во всех головах разом. Пока голов много, он стоит. Мать говорила его при мне, и я поправлял её дважды в жизни, и оба раза она согласилась не сразу и после проверила у своей сестры.
Проверять было у кого.
Девятнадцать лет я говорил его один, и никто ни разу меня не поправил, и оттого я не знаю, верно ли.
Нынче нас двое, и мы сверили в тот же вечер, на лодке, на воде, и шли два оборота вразнобой, и разобрались, и третий не сошёлся вовсе, и его мы оставили как есть, потому что спорить не о чем: она слышала от матери, и я слышал от матери, и мать одна.
Шехе звали ту, на которой мы разошлись.
Была она восьмой или девятой. Восьмой у меня, девятой у неё, и между нами теперь стоит женщина, о которой мы знаем только, что она была.
Купил я не свободу.
Свободу купить нельзя. Закон не знает такой сделки: вещь не выкупают, вещь передают, и передают её от одного владельца к другому, и на руке меняют пять знаков. Просить о другом некого, и просить не о чем, ибо другого не написано нигде, а чего не написано, того и спросить нельзя. Я поменял ей пять знаков на те же, что у меня. Двор один. Настил один. Вода одна.
И садки.
Двор, на который её взяли, соляной, и ставят на садки всех, кого берут, и первое её лето начнётся в мае.
Сколько она там протянет, я считал и досчитал.
Года три, если зимы будут мягкие. Ей сорок, и сорок пять у нас предел, и на садках предела этого не достигает почти никто.
Я купил три года.
Три года и два счёта вместо одного, и второе дороже первого, хотя первое я отдал бы не задумываясь, а второго не покупал вовсе: оно вышло само, как выходит соль на садке, когда вода ушла.
Знаю я и другое, и от этого мне хуже всего.
Я привёл её на соль. Она сидела на настиле и стоила пятнадцать, и её взял бы кто-нибудь через месяц, и взял бы за восемь, и те, кто берут за восемь, берут для работы, после которой не считают. Я знаю два таких двора и назову их, если спросят. Я взял её оттуда и поставил сюда, и сюда лучше, и лучше оно на три года, и на большее у меня не было ни глотков, ни монет.
Считать надо не то, что было бы у свободного.
Считать надо, хватает ли.
В тот день на настиле стоял имперский мальчишка.
Хорошего сукна, лет шестнадцати, и при нём старик и второй мальчишка. Стоял он долго и смотрел на ряд, и когда он стоял, продавцы говорили тише и держали руки иначе, и один спрятал палку.
Смотрел он и на нас.
Что он там думал, мне неведомо, и думать об этом я не стал. Имперские приезжают, смотрят и уезжают, и после их приезда цена на неделю идёт вниз, потому что все боятся торговать при чужих, а через неделю она идёт вверх на столько же.
Одно я отметил.
Когда били номер, он не отвернулся тоже.
Я тогда подумал, что он считает удары, и это меня удивило, а после я решил, что мне показалось, и больше о нём не думал.
Вижу я из воды дальше прочих наших.
Я хожу на пароме, я бываю на настиле, я слышу, о чём говорят имперские, покуда ждут переправы, и оттого я знаю про них больше, чем знает человек с садка. Человек с садка не знает ничего. Он встаёт, выбирает, ест, спит, и за один день у него не остаётся места ни для чего, кроме этого дня.
Знаю я про них и то, отчего вижу дальше.
Вижу я дальше потому, что меня отпускают на полдня. Отпускают меня потому, что я стою триста двадцать и возвращаюсь. И всё, что я вижу, я вижу с того места, на которое меня поставили они, и место это выше прочих наших, и оттого мне видна вода, а дна мне не видно так же, как и всем.
Сужу я обо всём по малому, что у меня есть, и сужу криво.
Я это про себя держу и другим не говорю.
Наутро я вышел на паром, потому что вода поднялась и работы прибавилось.
К полудню с баржи ушли за борт две корзины, и меня послали.
Дно там в трёх глотках, и я нашёл обе, и обе были пустые. Плетение стоит в воде как стояло, прутья целы, и только соли в них нет. Так оно и бывает всегда.
Поднял я их и положил на сходню, чтобы видели.
Хозяин кивнул. Судовщик поругался для порядка. Человек, чья это была соль, посмотрел на мокрые корзины и отошёл, и до самого берега стоял у борта и глядел на воду, и я его понимаю.
Сверху всегда кажется, что если поспеть, то ещё есть что взять.