Два дня я не написал ни строки.
Садился я всякое утро и просиживал часа по три, и за три часа выходило у меня по половине листа, и половину эту я к полудню перечёркивал. Доклад я знаю наизусть и напишу его в Равенне за два вечера, и всякая строка в нём лежит на месте с торгов.
Дело было в четверых.
Стояли они у меня поперёк всего заусеницей: не болит, а руку ни на что не положишь. Четверо, взявшиеся из того, что дробь округлили вверх тринадцать раз подряд, и не нужные при том ни казне, ни ведомству, ни садкам.
На третье утро я перестал писать доклад и стал считать.
Считал я не то, что считал у старосты.
Там я считал цену, и цена вышла в семь сотых человека с души за жизнь, и дальше я считать отказался и отказу своему не изменил. Тут я считал устройство, простое до того, что два дня я его не видел.
Дробь округляют один раз.
Не тринадцать. Один.
Разложил я это на бумаге до конца, потому что верю себе только на бумаге.
Требуется по мере седьмая доля сверх прежнего. Прежних было пятьсот двадцать. Седьмая доля от пятисот двадцати даёт семьдесят четыре и двадцать девять сотых, стало быть, надо пятьсот девяносто четыре и двадцать девять сотых, а на деле пятьсот девяносто пять, ибо людей на сотые не режут. Пятьсот девяносто пять раскладываются на тринадцать дворов так: десять дворов по сорок шесть и три двора по сорок пять.
В листе наместника стоит пятьсот девяносто восемь.
Разница в три человека.
Проверял я это четырежды и всякий раз с начала, ибо такие вещи выходят красивыми и оттого лживыми чаще прочих.
Ошибки не было. Округление вверх на всяком дворе прибавляет по двадцать девять сотых человека, и тринадцать раз по двадцать девять сотых дают три и семьдесят одну сотую. На всей же сумме округление вверх прибавляет однажды, всего семьдесят одну сотую. Между тем и другим лежат ровно три человека, и лежат они там всякий год, и лежали в прошлом, и в позапрошлом, и во всякий год, когда число было не круглое.
Четвёртый не вынимается.
Семьдесят одной сотой человека не разделишь никаким устройством. Её надо округлить вверх, и она станет человеком, и человек этот пойдёт на садки, и вынуть его оттуда нельзя ни умом, ни доводом, ни властью, ибо мешает не держава и не наместник. Мешает то, что человек один.
Тут я остановился и посидел с полминуты.
В прежней жизни я такое видел много раз и называл иначе. Там оно жило в ведомостях, в нормах расхода, в сроках и в округлении вверх при закупке, и там оно означало ящик лишних болтов или лишний рейс, и на ящик болтов у меня не уходило ни одной ночи. Сотые доли, помноженные на большое число, становились мешком железа.
Тут они становятся человеком тем же арифметическим действием, и порока в нём нет.
Отчего никто не округляет один раз, я разобрал следом и скоро, благо всю зиму разбирал ровно это.
Требование лежит на низовьях целиком, а отвечают по строке.
Двор, которому написано сорок пять, недоберёт против своей мерки семьдесят одну сотую человека, то есть выберет соли на полторы сотых меньше, чем от него ждут. В сумме по низовьям это покрыто с избытком, ибо десять прочих дворов несут по двадцати девяти сотых сверх. Сумму, однако, не складывает никто. В Равенне читают строку двора, и строка двора у трёх дворов выйдет короче прочих, и всякий, кто станет сличать, увидит три короткие строки и не увидит десяти длинных, потому что длинные никому не мешают.
Устройство это я к весне знаю уже с четырёх сторон.
Соль теряется между шестью парами рук, и всякая пара считает своё. Борта нет ни в одной росписи. Выигрыш стоит в торговой книге, а содержание в дворовом расходе. И нынче четвёртое: сумма верна, а спросят по строке.
Дальше надо было выбрать, какие три двора.
Тут я сел и просидел до темноты, и вышло у меня скверно.
Правильный признак я назвал себе сразу и сразу же отложил.
Дворов тринадцать, и за всяким двором стоит община, и у всякой общины свой круг. У дальнего садка круг был девять лет и станет восемь. У прочих двенадцати он такой же, короче или длиннее, и от длины его зависит, кому лишний человек стоит года, а кому двух. Сбросить надо там, где круг короче всех.
Кругов я не знаю.
Узнать их можно одним способом: приехать в двенадцать общин и спросить у двенадцати старост. Ответ мне дадут, ибо старосты отвечают имперским. Заплатит за ответ всякий из двенадцати, и заплатит после, и я знаю это не из книги: третьего дня я спросил одного и на обратном пути сообразил, чего этот вопрос будет ему стоить.
Выменять троих на двенадцать старост я не согласился.
Выбирать, стало быть, пришлось по тому, чем я располагаю, а располагаю я наместничьими пометами.
Четыре года, всякий двор, соль на человека за лето, писано мелко и твёрдо по левому полю. Двести десять у первого двора. Двести четыре у него же годом позже. Сто девяносто три, сто девяносто, сто восемьдесят семь у прочих. Внизу листа одно слово: «ровно».
Из этих чисел немедленно выходит один признак.
Сбрасывать надо там, где человек даёт больше всех.
Двор, где выбирают по двести десять с души, при сорока пяти людях даст девять тысяч четыреста пятьдесят. Двор, где выбирают по сто восемьдесят семь, при сорока шести даст восемь тысяч шестьсот. Строка первого останется длиннее строки второго, и сличающий не увидит ничего, ибо сличают строки между собою, а не строку с её же меркой.
Три коротких строки я прятал за десятью длинными.
По четырём годам помет первыми вышли трое: ближний двор, второй на четвёртой протоке и тот, что стоит выше города по правому рукаву. Первые два держатся вверху все четыре года подряд, третий держится три года из четырёх и в четвёртый стоит вторым снизу, и объяснения этому у меня нет никакого.
Прятал я их хорошо, и признак работал, и я записал его набело, и после сидел и смотрел на запись.
Признак этот наместничий.
Облегчение идёт туда, где и так выбирают больше всех. Общины, чьи люди дают по двести десять, получат на человека меньше, а общины, чьи люди дают по сто восемьдесят семь, не получат ничего. Отчего на одном садке дают двести десять, а на другом сто восемьдесят семь, я не знаю. Может быть, садок мельче и вода солонее. Может быть, старшина умнее. Может быть, община ближе и люди приходят не измотанные. Я не был ни на одном из этих одиннадцати дворов и не буду.
Я выбрал троих по числу, которого не понимаю, за людей, которых не видел, из комнаты, в которую они не войдут.
Всю зиму я писал про себя, что именно так тут и делается.
Вечером я нашёл третью помеху, и была она про время.
Число сорок шесть ушло на дворы четыре дня назад, прежде набелового листа, и ушло нарочно, потому что сорок шесть за три дня не собирают. Дворы отнесли его старостам. Старосты начали счёт.
Счёт этот называют вслух и поправляют при всех, и он тем и верен, что поправить его тайком нельзя.
Из чего следует простая вещь, до которой я дошёл не сразу.
Хуже всего для этого счёта, когда число общине назвали и после переменили. Линию, уже названную вслух и уже принявшую очередь на себя, придётся вслух же отменять, и отменять при тех, кто слышал. Порядок, который держится тем, что его не правят, будет на глазах у всех поправлен по бумаге, пришедшей снаружи. Сделай я это трижды, и я сберегу троих и покажу тринадцати общинам, что счёт их ходит под чужой рукой.
Годилась поправка только там, куда поспеет прежде схода.
Сроки я купил у лодочника за две монеты.
Сидел он на своей плоскодонке и считал по пальцам не расстояние, а воду.
«На ближний нынче сходишь. На четвёртую протоку завтра к полудню, если вода не сядет».
«А правый рукав?»
«Тот три дня, господин. Вверх идти, и вверх нынче тяжело».
Он подумал и прибавил от себя, чего я не спрашивал.
«На четвёртый день там уже говорят имена».
Два двора поспевали, третий нет.
Сидел я над этим вечер и не придумал ничего. Послать вперёд верхового нельзя, ибо верховых тут нет и дорог тоже. Нанять вторую лодку значит выгадать полдня из трёх, а нужно три дня. Сбросить вместо правого рукава четвёртый по выработке двор нельзя тем более: лежит он ещё дальше, и всякий следующий по списку лежит дальше предыдущего, потому что ближние дворы сидят на жирной воде и оттого стоят в пометах вверху. Признак, который я нашёл, и признак, который мне мешал, оказались одним и тем же признаком, и заметил я это только на третий час. Идти к наместнику предстояло с двумя третями довода и одной третью, которой у меня не было.
Вещь эта мне не нравилась, и хромота довода была тут ни при чём.
За зиму я привык, что у меня сходится.
К Октавию я пошёл наутро с двумя листами.
На первом стоял счёт: пятьсот девяносто четыре и двадцать девять сотых, пятьсот девяносто пять, десять по сорок шесть и три по сорок пять. На втором стояли три двора, выбранные по его собственным пометам, и против всякого выписано четыре года его же чисел.
Принял он меня сразу и в той же рабочей комнате.
Писарь был на месте и переписывал, и набеловой лист лежал у него под рукой, и был он дописан до одиннадцатой полосы.
Прочёл Октавий оба листа один раз и не переспросил ничего.
Молчал он после этого дольше, чем молчал за обе наши встречи, и молчание было рабочее: он считал.
Потом он положил ладонь на второй лист.
«Признак верный. Я бы взял эти же три».
«Вы их не берёте семнадцать лет».
«Не беру».
Отказал он в три хода, и всякий ход был про бумагу, а не про соль.
«Лист, где тринадцать раз стоит одно число, не читают. Его копируют, подшивают и ставят в свод, и в своде он идёт суммой. Лист, где стоят два числа, читают всегда».
«Отчего всегда?»
«Оттого что читающий останавливается там, где строка сбилась. Он и читать-то не хотел».
«И прочтя, спросят».
«Спросят. И спросят не про трёх людей, господин. Спросят, отчего наместник низовий раскладывает разнарядку неровно, есть ли на то распоряжение и кем оно дано».
«Третье короткое», сказал он. «Дворы сличают себя между собою».
Я спросил, откуда он это знает.
«Оттого что мне приносят. Всякий год кто-нибудь. Три двора получат по сорок пять, и через месяц у меня будут сидеть десять старшин и спрашивать, чем те три лучше».
«Что вы им ответите?»
«Правду. Что у тех садки жирнее».
«И что дальше?»
«Дальше они спросят, отчего же с них тогда берут по мерке жирного садка».
Голос у него был тот же, каким он зимою называл мне цену доклада, и я понял, что вопрос этот хорош и что ответа на него нет.
Тут я и заметил то, за чем шёл, причём не в словах.
Он назвал мне цену.
Назвал он её всю, по трём строкам, и назвал прежде, чем я успел спросить, и в строках стояли бумага, вопрос из Равенны и десять старшин у него в комнате. Так он говорил со мною про доклад, про межу, про хлеб гарнизону и про нового откупщика.
Про полосу он цены не назвал.
Разницу эту я разобрал ещё по дороге сюда. Три человека прячутся за садками, и всякая строка объяснима, и объяснение у него готово и даже правдиво. Триста дворов не прячутся никуда, и объяснения им нет вовсе, и человек, называющий цену всему, что можно защитить, молчит о том, чего защитить нельзя.
Я просил у него ту меру, какую он способен отдать не защищаясь.
Он это знал прежде меня, и оттого назвал мне цену полностью, и оттого же ждал, а не выпроваживал.
Сидели мы молча, надо думать, с минуту.
Всё, что он перечислил, стояло на одном, и в конце концов я его увидел. Три коротких строки читаются как исключение. Исключение требует распоряжения, а распоряжения нет. Старшины спрашивают, чем те три лучше, и вопрос их законен именно оттого, что им сделали изъятие.
Изъятие не защищают.
Защищают правило.
«Напишите иначе», сказал я.
Он поднял глаза.
«Разнарядка на казённые дворы низовий раскладывается по выработке двора за четыре года, по наместничьим пометам, приложенным. Сумма по округу прежняя».
Он молчал, и я договорил до конца, ибо на середине такие вещи не бросают.
«Тогда у вас не два числа в листе. У вас один порядок, применённый к тринадцати дворам, и он даёт где сорок шесть, где сорок пять. Читающий остановится один раз, прочтёт первую строку и дальше не пойдёт, потому что первая строка объясняет все тринадцать. А старшинам вы ответите не про садки. Вы ответите, что считают по выработке, и покажете четыре года».
Октавий встал и прошёл к окну, и обратно не пошёл.
Стоял он там, надо думать, минуты две, и я видел только спину, и по спине не читалось ничего.
«Сумма прежняя?»
«Пятьсот девяносто пять против пятисот девяноста восьми. В своде это не видно, ибо в своде округ».
«Пометы прикладывать придётся все четыре года».
«Все четыре».
«Их писал я. От руки». Он помолчал. «Лежали они у меня для себя».
Я сказал, что знаю, и что об этом и речь.
Он вернулся к столу, сел и посидел.
«Уже не нынешний год, господин».
Я спросил, что он имеет в виду.
«Правило, раз написанное, пишут и на другой год. Выработка ходит. На тот год у этих трёх дворов будет другая, и порядок мой даст им, может статься, по сорок семь, а иным по сорок четыре, и я тогда буду обязан так и написать, потому что порядок приложен и лежит в своде».
Он посмотрел на меня.
«Нынче он берёт у меня троих в вашу пользу. Когда-нибудь возьмёт троих не в вашу».
Возразить на это я не мог и не стал.
Правило это хорошо тем, что работает без человека, и дурно тем же самым. Нынче я подставляю под него наместника, который сам считал бы так же, будь у него позволение. Через десять лет тут сядет другой, и порядок этот встретит его готовым, и станет он раскладывать по выработке, и никакого зла в том не будет, и всякий год кому-нибудь выйдет хуже. Я выменял неизвестное число будущих людей на трёх нынешних, и мену эту сосчитать нельзя, ибо у одной стороны имена, а у другой нет даже числа. Взял я её потому, что трое были посчитаны, а прочие нет, и после всего, что я за зиму про себя узнал, честнее назвать это так, чем подыскивать к тому же поступку довод получше.
«Пишите сорок пять», сказал он писарю.
Писарь поднял голову.
«Второй двор четвёртой протоки, ближний и правого рукава. Прочим сорок шесть. Лист начни сызнова».
Писарь взял чистый и начал сызнова, и одиннадцать полос его работы пошли в растопку, и он на это ничего не сказал, и лицо у него было скучное, как на четвёртом переписывании.
Октавий придвинул к себе чистый лист и стал писать сам.
Писал он недолго и написал три бумаги, по одной на двор, и всякая была в три строки, и во всякой стояло новое число и слово «против прежнего». Присыпал, сложил, надписал.
«Пойдут нынче. С попутными, по одной».
Тут я и сказал ему про третий двор, и прямо, ибо хуже нет, чем утаивать дыру в собственном доводе перед тем, кто уже согласился.
«До правого рукава три дня. К сходу не поспеет».
Он не поднял головы.
«Поспеет».
Я спросил, отчего поспеет.
«Оттого что они сходятся по спаду, а спад у них сверху позже нашего на неделю с лишним. Они и в прошлом году сошлись, когда тут уже имена назвали».
Сказал он это не задумываясь и не сверяясь ни с чем.
Сроки сходов по тринадцати общинам он держит в голове, и держит их, надо думать, семнадцатый год, и ни в одной бумаге их нет, ибо сход общины державе не нужен: державе нужно, чтобы к сроку вышли люди.
Дыру в моём доводе заткнул он тем, чего у меня не могло быть.
Я сидел и разбирал, что за зиму насчитал тут много и что вот такого не насчитал ни разу.
У двери он сказал последнее, и сказал, как говорит всегда: то, чего я не просил.
«Порядок этот вы мне оставите на бумаге. Своей рукой».
Я спросил, отчего своей.
«Оттого, господин, что я его не выдумывал».
Сел я и написал ему четыре строки, и подписывать их не стал, и он не попросил.
Подписи тут не нужно. Рука наследника в этой державе опознаётся с одного взгляда всяким, кто хоть раз видел его бумагу, и в наместничьем доме её видели.
Зимою Гальба сказал мне про протоки то, что сказал стоя и не уходя, и я записал это дословно. Вы вернётесь, и с вами вернётся бумага, и в бумаге будет стоять, что вы там были.
Нынче я эту бумагу написал сам, своей рукою, и отдал её человеку, который через год или через десять положит её перед тем, кто спросит.
Дурного он тут не замышляет.
Он берёт то, что может защитить, и рядом с тем, что защитить труднее, кладёт руку, которой можно прикрыться, и делает это тем же движением, каким рассылает три поправки прежде набелового листа. Я отдал ему эту руку. Сделка стоила троих, а рука моя стоила дешевле троих, и счёт тут сходится, и сходиться ему я позволил сам.
На особый лист это не пошло: запись такого рода была бы второй бумагою о том же.
Стоял я на мостках и разбирал, что вышло.
Три человека нынешним летом не пойдут на садки. Кто эти трое, не знаю ни я, ни наместник, ни писарь, ни старшины дворов. Знать их будут три схода, и знать они их будут не как спасённых, а как тех, до кого в этом году не дошла очередь, и никакой перемены в своей жизни трое эти не заметят, ибо перемена состоит в том, что с ними не случилось того, чего они не ждали.
Записать это некуда.
В докладе такому места нет, ибо доклад мой про соль, а не про дробь. В своде разнарядок этого не видно, потому что в своде стоит сумма. В наместничьих пометах будет стоять сорок пять против трёх дворов, и всякий, кто прочтёт их через десять лет, решит, что в тот год на трёх садках недосчитались людей.
Существуют эти трое только в двух головах: моей и того, кто согласился.
Всю зиму я разбирал, что держава управляет тем, что может описать.
Вывод из этого я делал один, всякий раз с одной стороны: неописанное остаётся без защиты, и в графу, которой нет, проваливаются люди.
Вывод верен.
Нынче та же вещь легла ко мне другой стороной, и другая сторона мне нравится меньше, хотя она добрая. Доброе дело, сделанное в этой державе, тоже не описывается ничем. Оно не имеет ни графы, ни свидетеля, ни имени, ни числа, и через год его не отличить от описки. Я не могу ни доказать его, ни повторить, ни передать тому, кто сядет на это место после Октавия, и когда он сядет, дробь станут округлять вверх тринадцать раз, как округляли семнадцать лет, и никто не будет виноват.
Четвёртого я вынуть не смог.
Семьдесят одна сотая человека уйдёт этим летом на садки в общем числе, и уйдёт она оттого, что людей не делят. Я пересчитал ещё дважды, и оба раза вышло то же.
Записал я в ту ночь две строки, и обе легли на тот же лист, что и позавчерашние.
Первая: «Трое. Второй четвёртой протоки, ближний, правый рукав».
Вторая: «Один остаётся. Не дробится».