Шесть дней я потратил на то, чтобы спасти негодную меру.
Дождь простоял ещё двое суток и кончился, и после него в протоках держалась высокая вода, и лодочники были правы: на дальние садки до самого спада стало не выйти. Средняя баржа, та, что уходила с дальнего двора на девятый день, ушла без меня и без всякого моего глаза, и я об этом знал заранее и всё равно считал её потерянной.
Я сидел над пальцем.
Сидел я над ним честно, как сижу над всякой задачей, и перебрал всё, чем палец можно было бы обеспечить. Просил у приёмщика старые накладные и получил их без слова. Списал за три года осадки, какие в них стояли, и осадок там не стояло вовсе, ибо осадка в накладной не пишется. Пробовал вывести вес по длине и ширине судна и остановился на второй строке, поняв, что не знаю ни того, ни другого, и что мерить чужую баржу шагами по берегу мне никто не даст.
На четвёртый день я придумал последнее и негодное: поставить у колена своего человека с вехой.
Придумал и сам же отбросил, ибо человек с вехой на берегу протоки виден вдвое лучше баржи.
Одиннадцатый отлежался за трое суток и на четвёртые вышел к воде как обыкновенно.
Я к нему не подходил и распоряжений ему не давал, и делал я это нарочно, и знал, что делаю нарочно, и от этого делать было противно.
На пятый день он пришёл сам.
Пришёл и стоял, покуда я не поднял голову. Так же стоял в дверях Гальба, и перенял он это, надо думать, у Гальбы: перенять такое больше не у кого.
«Вторая баржа. Вибий».
Я сказал, что выходим наутро.
«Порожнюю смотреть надо раньше».
Я спросил, насколько раньше.
Он объяснил, и объяснение было простое и мне в голову не приходившее. Баржа, пришедшая порожнею с вечера, за ночь садится глубже: смола набирает воду, и течь, если есть, добирает своё, и утренняя порожняя сидит не так, как вечерняя. Мерить порожнюю надо в тот же час, в какой станешь мерить гружёную, или мерить в оба часа и брать разницу.
«У Марула как мерил?»
«Вечером. Днём».
Стало быть, к моему пальцу прибавилась ещё и ночь.
Я поблагодарил и отпустил его, и сел записывать, и записал так: мера моя была негодна с самого начала. Принёс мне это человек, которому я не объяснил замысла, и принёс сам, потому что смотрел на работу.
Вышли мы наутро и шли двое суток, и пришли к вечеру накануне погрузки.
Вибий встретил нас у валков и не переменился в лице ничем, хотя знал о приезде за сутки. Двор его я узнал и был этому рад, и радость свою отметил: за зиму в низовьях это первое место, куда я приехал во второй раз.
Про баржу он сказал сразу.
«Придёт ночью, господин. Грузим с рассвета и кончаем к полудню, если не станет дождя».
Про меня он не спросил ничего.
Я объявил, что стану смотреть погрузку сам и с начала, и объявил при старшине, при писаре его и при двоих работных, и объявил нарочно громко, ибо того я и хотел: чтобы всякий на этом дворе знал с вечера, что наследник будет стоять у сходни.
Погрузку при мне погрузят честно. На том и стояло всё.
Порожнюю Одиннадцатый смотрел на рассвете, за час до начала, и смотрел он её при мне и открыто, стоя на берегу в двадцати шагах от сходни.
На него посмотрели и перестали смотреть.
Тэх при особе, тэх в рабочем, тэх, стоящий там, куда его поставили, есть вещь до того обыкновенная, что глаз на ней не держится ни секунды. То самое, за что я собирался держаться в тростнике, работало тут на виду и работало лучше.
«Ладонь без пальца», сказал он.
Я записал час.
Грузили четыре часа с четвертью, и все четыре часа я стоял.
Стоял я не для того, чтобы меня видели, хотя и для этого тоже. Стоял я потому, что собирался считать корзины сам, своими глазами, до конца и никому не перепоручая.
Цепь у них идёт вдоль сходни в одиннадцать человек. Корзину подают снизу вверх. Из рук в руки её не передают: ставят на подставленные руки того, кто выше, и оттого цепь работает ровно и без рывков, и отдыхает всякий тем, что руки у него полсекунды пустые. Внизу стоит наполняющий и берёт деревянной лопатой из бурта. Наверху стоит судовщик и ровняет ладонью по краю, и ровняет он всякую, и ладонь у него на этом деле стёрта до блеска.
Считает он же и считает вслух. Голос идёт на счёт и не сбивается, и посторонний при счёте тут не заговорит ни за что: сбитый счёт начинают от последней сотни, и сотня эта пропадает или удваивается, и оба раза выходит скверно.
Первый час я считал хорошо.
Второй час я считал хорошо и заметил, что считаю уже связками, а не числами: до двенадцати, потом палец, и двенадцать пальцев складываю в счёт. Приёма этого я не придумывал, он завёлся сам к середине второго часа, и после я узнал у писаря, что так считают тут все. На третьем часу у меня заболели ноги, а после перестали. Сходня скрипит на восьмой корзине и на восьмой же слегка проседает, и звук этот к третьему часу сделался мне концом одной связки и началом другой, и я заметил за собою, что слушаю сходню вместо того, чтобы смотреть на руки. Не сбился я за четыре часа ни разу, и вот это меня и занимало дольше прочего: считать, оказывается, можно ухом, и ухом выходит вернее, потому что глаз устаёт первым.
«Долго ещё?»
«Бурт видите, господин? Как станет по колено, так и всё».
Стоял я, покуда бурт не стал по колено, и стоял после, покуда не смели остаток лопатами, и последние сорок корзин шли медленнее прочих, ибо соль под лопатой к концу идёт неохотно.
Сосчитал я тысячу четыреста двенадцать.
Он назвал тысячу четыреста двенадцать.
Я спросил, случалось ли ему сбиваться.
«Случалось. Дважды за десять лет».
«И что тогда?»
«Считаем заново от последней сотни и пишем меньшее». Он подумал. «Меньшее пишем, потому что за меньшее не спросят».
Записал я и это, с удовольствием: человек честно объяснил мне, отчего его ошибка всегда падает в одну сторону, и объяснил, не подозревая, что объясняет.
После счёта он перевёл при мне вслух, потому что я стоял рядом.
«Тысяча четыреста двенадцать. Семь в весу. Двести два веса».
Я проверил в уме. Тысяча четыреста двенадцать на семь даёт двести один с остатком, и остаток он округлил вверх, то есть в казённую сторону, а не в свою, и округление это он сделал не задумываясь и не глядя на меня.
Накладную он писал при мне же, на колене, и писал долго, ибо писал плохо.
Всё было честно, и всё было при мне. За этой честностью я сюда и ехал.
Осадку гружёной он смотрел в тот же час, в какой смотрел порожнюю, и смотрел дважды.
«Четыре ладони с половиной. Может, без пальца».
Я отошёл за валок, сел на сухое и посчитал.
У Марула: порожняя на ладонь, гружёная на четыре с половиной, полезной осадки четырнадцать пальцев на двести четырнадцать весов.
У Вибия: порожняя на ладонь без пальца, гружёная на те же четыре с половиной, полезной осадки пятнадцать пальцев на двести два веса.
Я посчитал, сколько весов приходится на палец, и вышло у Марула пятнадцать с третью, а у Вибия тринадцать с половиной.
С минуту я сидел и думал, что дело сделано.
Разнятся они на седьмую долю, а за седьмой долей я гонялся всю зиму. Гружёная у Марула села мельче, чем ей следовало по её же накладной, и как раз на ту долю, какой я ждал.
Потом я посчитал, чего стоит один палец, и перестал думать, что дело сделано.
Палец при четырнадцати есть та же седьмая доля. За палец он не ручается. Ночь у Марула мы с ним не учли, а она тоже стоит пальца или около того. Баржи не близнецы, и днища у них не одного года, и что стоит чиненое днище, он мне сказал сам и сказал заранее.
Второй раз за десять дней я получил число, равное собственной ошибке, и получил его тою же мерой.
Мера моя показывала то, что я ищу, с точностью, равной искомому.
Дело не вышло.
Я просидел за валком с четверть часа и после встал, потому что сидеть дольше было нечего.
Двенадцать часов в холодной воде, девять вёрст обратной дороги, гнилой дождь и человек, которому нечем было мне отказать, кончились строкой, которую я в доклад не поставлю, потому что в неё нечего ставить.
Оттого я и стал слоняться по двору, и оттого всё и вышло.
Слонялся я с полчаса и смотрел на порожние корзины, которые сносили от сходни и складывали в стопы у стены сарая. В голове у меня не было ничего.
Стоп было две.
Стояли они врозь, шагах в четырёх одна от другой, и одна была выше другой, и в этом не было ничего, ибо стопы всегда разной высоты.
Корзины в них были разные.
Увидел я разницу счётом, а не глазом, и увидел потому, что стоял и считал от скуки.
В одной стопе двадцать корзин давали высоту по грудь. В другой двадцать корзин давали высоту ниже на ладонь с лишком.
Я подошёл и взял по одной.
Ободья у них плетены неодинаково. У первой обод в два прута и завязка сверху крест-накрест. У второй обод в три прута и завязка иная, косая. Дно у первой чуть уже. Ростом они вровень, а в обхвате первая уже второй, немного, на палец, может, меньше.
Я поставил одну в другую.
Первая вошла во вторую и вошла свободно.
Стоял я с ними в руках, надо думать, с минуту.
Потом подозвал писаря и велел записать, а после подозвал Вибия и спросил, отчего у него корзины двух родов.
Он посмотрел на них и не понял вопроса.
«Эти наши, господин. Те судовщиковы».
Я спросил, зачем судовщик возит свои.
«А чтобы не таскать назад порожние. Он наши сгружает у весов и оставляет, а к нам идёт со своими, и на обратном берёт наши. Иначе порожняк возить надо в оба конца, а это места на палубе и лишний ход».
«И грузите вперемешку».
«Как придётся. Своих у нас нынче мало: вязали зимою мало, тростник был плох».
Я спросил, сколько в корзине весу.
«Семь в весу, господин».
«В этой?»
Я поднял ту, что поуже.
«В корзине семь в весу», сказал Вибий.
«А в этой?»
Я поднял вторую, и он посмотрел на обе и голоса не переменил.
«Семь, господин. Так считают».
«Они разные».
«Плетены разно. Одни наши, другие ихние».
«Так в какой из двух семь?»
Молчал Вибий пусто, без всякой уклончивости: он искал, чего от него хотят, и не находил.
«В корзине», сказал он наконец. «Семь корзин в весу, господин. Счёт такой».
Я держал в руках две вещи, из которых одна входила в другую, и человек, который водил меня по садкам два дня и знает садки, как никто в низовьях, стоял передо мною и не понимал вопроса, и не понимал он его честно.
Корзина ему не мера. Корзина ему то, чем носят.
Мерою её сделали в бумаге, и сделали давно, и с тех пор в бумаге она мера, а на дворе она осталась тем, чем была: плетёной вещью, которую вяжут зимою из того тростника, какой в тот год вырос.
Обратно я шёл двое суток и всю дорогу держал обе корзины при себе.
Гальба посмотрел на них один раз и ничего не сказал.
Нев спросил, зачем они, и я ответил, что не знаю, и это была правда. В голове у меня стояло одно, и стояло оно грубо: если в бумаге написано семь, а на дворе лежат две разные вещи, из которых обе зовутся корзиной, то семь говорит не о вещи.
Проверить это можно было в одном месте на всю дельту, и место это я к тому времени знал лучше собственного дома.
Приёмщик обрадовался мне второй раз и обрадовался сильнее прежнего.
Я сказал, чего хочу. Зачем, он не спросил вовсе. Спросил другое.
«Сухой солью или сырой, господин?»
«А что вернее?»
«Сухой. Сырую у меня и та и другая по-разному возьмут, у них плетение разное, и вода в редком плетении стоит, а в частом уходит».
Стоял я и слушал, как человек, который двенадцатый год сыплет соль в корзины, между делом объясняет мне, что корзины эти набирают воду по-разному, и объясняет он это как пустяк.
Я спросил, знает ли он, что корзины бывают двух родов.
«Знаю, господин. Дворовые и судовщиковы».
«И что они разные».
«А как же».
«И сколько в них весу?»
«Семь в весу».
Взвешивали мы до темноты.
Насыпали из-под навеса ту сухую соль, что отлежала свои сутки. Ровняли деревянной лопатой по краю, как ровняют при погрузке, и ровнял сам приёмщик, ибо руку на это дело имеет он.
Гири он доставал из ларя, отпирая своим ключом, а начальник караула отпирал своим и после стоял тут же и не уходил, ибо уйти он не вправе, покуда ларь открыт.
Ставили на коромысло по одной. Ветра в тот вечер не было вовсе, и приёмщик сказал об этом дважды и оба раза с удовольствием, как говорят о редкой удаче.
Взвесили двадцать судовщиковых и двадцать дворовых казённых.
Стояли при том я, приёмщик, начальник караула, мой писарь и двое караульных, и подписали лист все пятеро, и подписи их писарь снял тут же, не откладывая до утра.
Судовщикова корзина дала в весу шесть и две трети.
Дворовая казённая дала семь и две трети.
Я попросил повторить.
Повторили с другими корзинами из тех же стоп и получили то же с малой разницей. Я попросил в третий раз, и на третий приёмщик посмотрел на меня и сказал то, что говорят человеку, которого уважают.
«Господин, оно не переменится. Я бы вам и с первого раза сказал, да вы бы не поверили».
«А сами вы это знали?»
Он подумал честно, и думал он дольше, чем я ждал.
«Что они разные, знал. Что на весу разные, не знал». Он помолчал. «Я их, господин, никогда не вешал. Я вешаю соль».
Семь и две трети против шести и двух третей есть одна седьмая доля сверху.
Семь на сто с малым.
Я вышел из-под навеса и сел на бочку, и сидел на ней, покуда не стемнело.
Считать тут было нечего. Считать я кончил за минуту, и дальше сидел уже над тем, что счёт этот значит.
Судовщик кладёт семь в вес. Кладёт он так везде, ибо число это одно на всю дельту и стоит оно в его голове с тех пор, как он стал возить. На своих корзинах семь верно: шесть и две трети от семи отличаются на малость, и малость эту съедает округление, которое он делает в казённую сторону. На казённых корзинах семь неверно, ибо их надо семь и две трети, и он кладёт семь и пишет в накладную больше, чем на самом деле лежит на его палубе.
Разницы он не крадёт, и разницы у него нет вовсе. Расходится число в его голове с вещью, которую ему подают, а вещь эта на казённом дворе иная, чем на откупном, и обе зовутся одним словом. Дальше уже ничья не рука. Накладная говорит больше, весы говорят меньше, и между ними стоит доля убыли в пути, назначенная в Равенне человеком, который соли не видел. Доля эта семь на сто. Корзины расходятся на семь на сто с малым. Она в неё помещается вся, и оттого за пятьдесят лет её не увидел никто: она всякий раз падала в ту самую графу, которая для того и заведена, чтобы в неё падало необъяснимое.
Соль не теряется в пути.
Соль вообще не теряется. Её не было столько, сколько написано.
Тут я и вспомнил наместника, и вспомнил дословно.
Он сказал, что знал про перевод с первого года и что держал шесть с половиной, а не семь, и ошибку свою поправил при мне вслух и не поморщился.
Я тогда подумал, что поправил человек старую неточность, и записал это себе в похвалу ему: держал в голове дело четыре года с точностью до половины корзины.
Он ничего не поправлял.
Он слышал своё число от дома, ибо с домом он и имел дело, а я слышал своё от казённых старшин, ибо ходил по казённым дворам. Числа наши разошлись на ту же долю, что и две корзины, и разошлись они у нас в руках, вслух, в одной комнате, при свидетелях, и мы оба приняли расхождение за чью-то забывчивость. Он списал его на свою память, я на его возраст. Я держал ключ две недели и не знал, что держу его, и не узнал бы никогда, если бы у Вибия не оказалось двух стоп вместо одной. Записано у меня было верно. Разобрано неверно. Между тем и другим лежит вся эта зима.
Ночью я разложил, что теперь делать, и разложилось оно быстро и скверно.
Лечится это одной строкой.
В откупном листе, там, где стоит доля убыли, ставится мера корзины: столько-то в вес, и мера эта хранится образцом при приёмной палате, как хранятся гири, и вяжут по ней. Строка стоит ничего. Написать её может откупное ведомство, не спрашивая ни наместника, ни палаты, и написать в неделю.
После этой строки казённые дворы станут сдавать по семи и двум третям.
Казна перестанет недобирать семь на сто и получит своё.
И тут я сел прямо и стал считать второй раз, потому что сообразил, чем это кончится.
Разнарядка на казённые дворы пишется от того, сколько дворы обязаны дать.
Обязаны они дать столько-то весов. Весов этих они не давали три года, и не давали оттого, что корзина у них мелкая, и недостачу записывали в убыль, и не отвечал за неё никто. Поправь корзину, и обязательство останется прежним, а чтобы его исполнить, придётся выбрать на седьмую долю больше соли. Больше соли не берут из воздуха. Берут её теми же руками и в те же три месяца, и стало быть, руки эти станут работать на седьмую долю дольше, либо рук пришлют на седьмую долю больше. Пришлют их по разнарядке, а разнарядку я сам просил наместника переменить две недели назад, и он написал её при мне в шесть строк и меньше чем за четверть часа.
Выходит так.
Я нашёл, отчего казна недобирает. Лечится это одной строкой в откупном листе, и строка эта не стоит ни монеты, и от неё никому не убудет, кроме тех, кого отдают на лето по линиям и кого сход не решает, а вспоминает.
Их будет больше. Или те же будут стоять в воде дольше.
Спросить у них об этом не станет никто.
Я сидел над этим до третьих петухов и не нашёл ничего, чем это перевесить.
Не писать нельзя. Мне это велено, и велено человеком, который читает сам, и молчание моё будет прочтено как неспособность, и на моё место пошлют другого, и другой напишет то же самое через год, и за этот год ничего не переменится ни для кого, кроме меня.
Написать без строки про корзину тоже нельзя, ибо тогда доклад мой будет про недобор и не будет про причину, и дело пойдёт туда, куда наместник его и провожал: в городское отделение, к именам, к Ликону, Марулу, Вибию и Сатию.
Стало быть, писать я буду строку про корзину и ничего, кроме неё.
Дешевле этого нет. Сколько это стоит и кому, я теперь знаю поимённо: Вибию, который два года назад переложил валок дугою и не сказал никому, потому что казённому двору положено давать столько, сколько даёт. Его людям, которых привозят в мае и увозят в сентябре. Их линиям.
Записал я это тем же почерком, каким пишу всё прочее, и записал в одну строку, потому что длиннее не вышло.
«Чинить дырку в бумаге дешевле всего для того, кто эту бумагу пишет».
Наутро я отнёс обе корзины назад под навес и поставил их к стене.
Стоять им там незачем, и сберечь их надо: лист, подписанный пятерыми, стоит на них, и если кто-нибудь после спросит, чем меряли, я предъявлю две плетёные вещи, стоящие у стены.
Одиннадцатого на взвешивании не было, и отсутствие его я тоже отметил.
Вся зима сошлась на том, что лежало у стены сарая и что на этот двор сносят от сходни всякий раз, как приходит баржа. Никакой воды. Никакого тростника. Никакой ночи в чужой протоке.
Спросить я у него мог только одно, и одного этого я не спросил.
До торгов оставался один день.