Ушёл он с вечера, за час до темноты, один.
Дождь шёл с утра, редкий и тёплый, по-здешнему гнилой. Настилы под ним не сохли вовсе, и вода в протоках поднялась на палец, и лодочники говорили, что если так простоит ещё три дня, то с дальних садков не выйдешь до самого спада.
Взял он с собою тряпицу и нож.
Больше ничего я ему дать не мог, и перебрал я перед тем всё, что у меня было. Денег ему нельзя: тэха с монетами всякий сочтёт тэхом, укравшим монеты, и скажет это первым делом, и сказанное будет считаться доказанным. Бумаги нельзя тем более, ибо бумага при нём объясняет всё разом и объясняет не в мою пользу. Тёплого платья нельзя: тэх в чужом сукне виден за версту, а в мокром рабочем не виден вовсе.
Оставались тряпица и его собственный нож, промысловый, в ладонь длиною.
Я спросил, что он скажет, если его возьмут.
Он подумал недолго.
«Ничего».
Я стал объяснять, что у него должен быть ответ, что хуже молчания нет ничего, что молчащего держат дольше и бьют дольше, и что нужно придумать хоть что-нибудь: заблудился, отстал от хозяина, шёл за рыбой.
Он выслушал.
«Господин. Тэх, который говорит, врёт. Тэх, который молчит, глупый». Он остановился, подбирая. «Глупого отпускают чаще».
Я стоял на мостках и смотрел, как он уходит.
Лодки он не взял. Сошёл в воду у последней сваи, и вода в этом месте по грудь, и шёл он по дну шагов двадцать, а после лёг и поплыл так, что на воде не оставалось почти ничего. Ещё через минуту его не стало видно вовсе, и я стоял на мостках дурак дураком, под гнилым дождём, и держал в руках его сухую рубаху, которую он оставил и которую я не сообразил положить куда-нибудь.
Идти ему семь вёрст вниз, и идти половину водою, а половину тростником.
Первый раз за две жизни я отдал приказ и не мог ни проверить исполнение, ни отменить его, ни помочь.
Ночь я спал, и спал хорошо, и это меня после разозлило.
Наутро выяснилось, что день у меня пустой.
Работы было довольно, вся для рук, не для головы. Я взял две недоделанные выписки, сел за них, и через час обнаружил, что переписал один и тот же столбец дважды и во второй раз с ошибкой. Тогда я отложил выписки и пошёл в приёмную палату, ибо там сидят люди, и при людях голова работает лучше, чем в пустой комнате.
Приёмщик меня принял и обрадовался.
Обрадовался он оттого, что был человек словоохотливый и второй месяц скучал без собеседника, которому можно рассказать про своё дело подробно. Я спросил про весы. Он повёл меня к весам и не отпускал полтора часа. Для меня они были спасением, а он о том не догадался.
Коромысло у них длиною в четыре шага, на цепях, под навесом, и подвешено так, что качается от ветра, и оттого в ветреный день не весят вовсе.
«Ветер даёт до двух весов на коромысле, господин. Какая уж тут мера».
«И тогда ждёте?»
«И тогда ждём. Бывало, по три дня».
Про навес он рассказал подробнее прочего, ибо навес был его гордость.
Соль перед коромыслом лежит под ним сутки и отдаёт воду. Так заведено, и записано это чёрным по белому, ибо мокрая соль тяжелее сухой, а казна за воду платить не желает и права. Навес крыт в два ската, поставлен на сваи выше прочего, и его подновляли позапрошлым летом, и до подновления текло в четырёх местах.
«Стало быть, нынешняя баржа встанет на коромысло не раньше завтрашнего».
«Не раньше послезавтрашнего, господин. Навес занят рисом».
Я записал это и думал, что записываю пустое.
Гири казённого чекана он показал мне сам и показывал с удовольствием.
Лежат они в ларе о двух замках, ключи у него и у начальника караула порознь, и ни один из двоих не отопрёт ларя один, и заведено так по всей державе, а не по здешней осторожности. Гири проверяют раз в три года приезжей мерой из Цинерии, и последняя проверка была год назад, и две гири из девяти тогда заменили.
Устройство мне понравилось, без всякого притворства.
Потом я задал пустой вопрос и получил на него не пустой ответ.
Спросил я, что делают, когда накладная и весы расходятся сильнее положенного.
«Пишем замечание».
«Часто?»
«Четыре раза за мою память. Одиннадцать лет».
Я спросил, чем кончилось хоть одно из четырёх, и он ответил охотно и без всякой горечи, ибо горечи тут не было и для него: всякое из четырёх кончилось ничем. Объяснение находилось всякий раз. Дождь на переходе. Течь в носу, о которой судовщик сказал заранее. Ветер. Сырой навес, тот самый, где текло в четырёх местах.
«А если объяснения не найдётся?»
Он посмотрел на меня так, как смотрят на приезжего, спросившего, что бывает, если река потечёт вспять.
«Господин, объяснение всегда находится. На то оно и объяснение».
Уходя, я спросил его напоследок про баржи, лениво, между прочим, будто о постороннем.
Смотрит ли он, как судно сидит, когда оно подходит.
Вопрос его удивил.
Он объяснил, что баржи не его дело вовсе. За ним то, что положено под навес и после легло на коромысло. Что до судна, то на него глядит смотритель пристаней, у которого причалы, сходни, бочки и щиты, и борт в этой росписи не стоит тоже, ибо борт есть судовщиков, а судовщик у дома, и дом за своё судно отвечает сам.
Я поблагодарил и вышел не торопясь.
Выходило, что от садка до коромысла соль проходит через шесть пар рук, и всякая пара считает своё, и ни одна не смотрит на борт. Борт видят все и не смотрит на него никто, потому что борта нет ни в одной росписи. Оттого он и остался единственной мерой в этом деле, которой никто не управляет, и оттого я отправил в тростник человека, которому нечем отказать.
Тут со мною и случилось то, чего я за собою прежде не знал.
Человек стоял и объяснял мне устройство, при котором никакая недостача не может быть недостачей, и объяснял добросовестно, с примерами, и был он честен и, надо думать, за всю жизнь не украл ни монеты.
А я стоял и думал про ларь.
Девять гирь лежат за двумя замками, и ключи носят двое, и ходят эти двое порознь, и раз в три года из самой Цинерии едет человек, чтобы проверить, не потерял ли кусок казённый чугун. Бумага, по которой считают всю соль низовий, лежит в том же сарае на столе и не заперта ничем, и запирать её никому не приходило в голову. Держава эта стережёт своё железо вдвое надёжнее, чем свои числа, и полагает это разумным, и по-своему права: железо унести можно, а число не унесёшь, число можно только написать.
Мысль была скверная, и скверность её я увидел сразу.
Заметил и то, что мне от неё сделалось легче.
Стоял я в ту минуту в тёплом сухом сарае и слушал про гири, а человек, которого я туда послал, лежал седьмой час в мокром тростнике и смотрел на чужой борт. Держаться мне было нечем, и голова моя нашла, чем, сама, не спросясь.
Мысли этой я не записал и запомнил её надолго.
Гальба нашёл меня к третьему часу и нашёл нарочно.
Стоял он в дверях и не входил, и молчал, покуда я не поднял голову.
«Вы нынче ходите».
Я сказал, что не понимаю.
«Ходите, господин. С утра шестой раз мимо стенки. Туда и назад».
Я сел и посидел молча.
Считать чужое поведение я умею и делаю это всякий день, а своего не считал ни разу и не догадывался, что оно тоже считается. Человек, ждущий вестей, ходит по одной и той же дороге, и всякий, кто на него смотрит, видит, что он чего-то ждёт. Ждёт наследник вестей с воды. Вести с воды нынче одни: соль.
«Что мне делать?»
Гальба подумал.
«Сядьте где-нибудь и сидите. Хоть у весов. Там всегда кто-нибудь сидит».
Я так и сделал и просидел у весовой до вечера, и за эти часы ничего не понял и ничего не написал, и полезнее этого сидения я за день не сделал ничего.
Баржа пришла в шестом часу, в сумерках.
Встала она к ведомственной стенке вторым бортом, и я смотрел на неё открыто, ибо на приходящую баржу глядит всякий и глядят все.
Борт был передо мною шагах в пятнадцати.
Мокрая полоса на смоле стояла отчётливая, шире сухой, ровно та, о которой он после говорил, что за неё не ручается. Я видел её всю и видел хорошо, при свете двух фонарей, и не мог сделать с нею ничего.
Я не знаю, много это или мало. Я не знаю, как она сидела утром. Я не знаю, сколько такая берёт и как садится от веса, и знать это нельзя из книги: тут надо стоять у воды с детства.
Простоял я так с четверть часа и проделал за это время, надо думать, всё, что проделывает в такую минуту человек, у которого голова работает, а глаза нет. Приложил ладонь к глазам и сличил полосу с обвязкой. Заметил, на сколько досок она не дошла до кормового отбойника. Отсчитал доски от воды вверх и запомнил число. Всё это было честной работой и не стоило ничего, потому что сличать мне было не с чем: порожней этой баржи я не видел никогда и не увижу.
Вещь была передо мною вся, и прочесть её я не мог ни на один знак. Такого со мною не случалось ни в той жизни, ни в этой.
Спросить у кого-нибудь я не мог тоже. Человек, который у ведомственной стенки расспрашивает про чужую осадку, запоминается, и запомнят его именно те, кому потом объяснять.
Накладную мне подали по первому слову.
Двести четырнадцать весов, двор Марула, судовщик дома, подпись, отметка о выходе с рассвета. Убыль в пути назначена семь на сто и, стало быть, на весах ожидается около ста девяноста девяти.
Я переписал всё в свой лист и отдал накладную назад, и приёмщик подшил её и сказал, что взвешивать станут послезавтра, ибо навес занят.
Вернулся Одиннадцатый во втором часу ночи.
Пришёл он берегом. Обошёл город низом, поднялся на мостки у самой дальней сваи, и я его там ждал третий час, потому что в доме сидеть уже не мог.
Стоял он и держался за сваю.
Сосчитал я сразу: голова моя считает раньше, чем я ей велю. Двенадцать часов в тростнике под дождём, из них половину в воде. Обратных семь вёрст низом, в обход города, то есть вёрст девять. Он не ел с вечера, и воды пресной там нет, и пил он, надо думать, из протоки.
Ноги у него дрожали мелко и часто, и он этого не показывал и скрыть не мог.
Я велел Неву принести горячего и сухое, и Нев побежал так, как бегают в четырнадцать лет, когда наконец нашлось дело. Сухое я велел зря и понял это, едва договорив: тэху сухой воздух хуже холода, и знал я это с барки и забыл в первую же трудную минуту.
«Говори».
Он стал говорить, и говорил он стоя.
Сесть я ему не сказал. Мне не пришло в голову, что он ждёт этого слова. Стоял он у сваи, держался за неё левой рукой и выговаривал по-нашему медленно, с остановками, и я слушал и записывал за ним, и пробыли мы так минут двадцать, покуда он не кончил.
Сесть я ему сказал после.
Сказанное им я сложил после в порядок, какого в его речи не было вовсе.
Порожняя с вечера сидела на ладонь.
Гружёная к полудню села на четыре ладони с половиной.
Числа эти он повторил дважды и во второй раз прибавил, что ручается за ладонь и за палец не ручается, ибо шёл дождь и по борту текло, и мокрая полоса шире сухой.
Грузить начали раньше рассвета: цепь работала уже при факелах, и он видел свет через протоку раньше, чем стало видно людей.
Считали вслух. Голос был один и шёл ровно.
Ничего необыкновенного за всю погрузку он не заметил, и сказал это прямо, и я записал и это, потому что человек, который ничего не увидел и сказал «ничего», стоит дороже того, кто нашёл ожидаемое.
Дальше он заговорил сам, без вопроса.
«Пошла. После стала».
Я переспросил.
Баржа отошла от двора, прошла протокой мимо него, и шагов через триста от поворота, там, где протока делает колено и где с двора её уже не видно, встала.
«Долго?»
Он не знает часов и отмерил по-своему: столько, сколько нужно, чтобы съесть хлеб не торопясь. Я после прикинул, и вышло около получаса.
Подошли лодки с того борта, две, малые, долблёные, и стояли они у баржи вместе.
«Перекладывали?»
«Видел людей. Мешки не видел. Далеко».
Он остановился: решал, говорить ли.
«После пошла выше».
«Насколько».
«На палец. Может, меньше».
Палец я посчитал тут же, прямо на мостках, и посчитал дважды.
Груз осадил её на три ладони с половиной, то есть на четырнадцать пальцев. Палец от четырнадцати есть одна четырнадцатая. Семь на сто есть без малого та же четырнадцатая.
Я сидел с этим числом и не знал, радоваться мне или нет, потому что четырнадцатая доля выходила разом двумя вещами. Она была ровно тем, что я ищу третий месяц. Она же была ровно тем, за что он не ручается.
Вещь помельче я разобрал прежде того и сразу.
Накладная помечена выходом с рассвета. Гружёной он видел баржу к полудню, и к полудню она ещё стояла, ибо мерил он её стоящую у сходни.
Стало быть, отметка о выходе поставлена не тогда, когда баржа вышла.
Поставлена она прежде, вместе со всею накладной, и поставлена словом, каким пишут всегда, потому что суда отсюда выходят с рассвета и писать иначе никому не приходит в голову. Лгать тут никто не хотел. Ложь получилась сама.
Из этого следует то, что дороже самой отметки. Сроки во всех накладных низовий пишет обычай, и опереться на них нельзя ни в одном деле, включая то, где мне понадобится доказать, сколько дней соль шла с дальнего двора. Восемь дней воды, о которых мне говорили трижды, стоят того же, чего стоит этот рассвет.
Я вычеркнул из своих листов две прежние выкладки, где эти сроки стояли основанием.
Над пальцем я просидел до света и ничего не решил.
За палец он не ручается, и не ручается справедливо. Палец даёт дождь на борту. Палец даёт волна от подошедшей лодки. Палец даёт то, что судно, простоявшее полчаса, садится иначе, чем идущее. Строить на пальце нельзя ничего, и человек, который построит, получит бумагу, которую разобьёт первый же грамотный противник, и разобьёт справедливо.
Строить нельзя. Отбросить тоже нельзя.
Я перебрал причины, по которым казённая баржа встаёт на полчаса за поворотом, где её не видно со двора, и причин нашлось довольно, и все они были невинные. Чинили весло. Перекладывали груз, севший на один борт, что при плоском днище делают и делать обязаны. Брали своё: судовщики везут с промысла рыбу, и это водится везде и никем не считается за воровство. Ждали встречную, ибо в колене двум баржам не разойтись.
Всякая из четырёх причин объясняет остановку целиком.
Ни одна не объясняет, отчего она случилась там, где с двора не видно.
Вот и всё, что у меня есть, и стоит оно не дороже слова человека, которого я не могу назвать.
Под утро, уже уходя, он сказал ещё одно, стоя ко мне боком.
«Господин. Меня видели».
Я встал.
Видел его тэх с баржи, и видел не мельком. Баржа стояла в колене, тэх сидел на корме и смотрел на воду, как смотрят все они, и смотрел он в его сторону не меньше минуты, и тростник в том месте редкий, и с воды видно лучше, чем кажется с берега.
«Он тебя разглядел?»
«Да».
«Обруч?»
«Руки не было видно. Обруч, думаю, нет».
Я спросил, что было дальше.
«Ничего. Отвернулся».
Всю дорогу до дома я разбирал это и разобрал на четыре объяснения, и ни одно не годилось.
Не заметил ничего странного и принял за своего. Заметил и поленился. Заметил и побоялся, ибо сказать хозяину значит быть спрошенным, отчего смотрел в тростник, а не в воду. Заметил и не сказал нарочно.
Четвёртое я записал последним и подчеркнул, потому что оно единственное объясняет минуту.
Мельком не смотрят минуту. Минуту смотрят тогда, когда разбирают, и разобравший делает после что-нибудь, и он сделал: отвернулся.
Проверить это нельзя ничем. Спросить нельзя никого. Отнести к делу нельзя, ибо к делу это не относится вовсе и в докладе такому месту нет ни строки.
Записал я это себе отдельно, на особом листе, где у меня лежит то, что я не знаю, куда положить, и в последние недели он растёт быстрее прочих.
Утром я велел Неву отнести ему хлеба, а сам не пошёл.
Одиннадцатый спал до полудня, чего за ним не водилось ни разу, и после полудня сидел у воды и ничего не делал, и я к нему не подошёл.
Подходить было незачем.
Сказать «спасибо» человеку, который не мог отказаться, значит сказать это себе, а не ему. Заплатить нечем: монету ему нельзя, а имени, которое стоило бы дороже, я не спросил и не спрошу покуда. Работы у него на нынче не было никакой.
Стало быть, всё, что я мог для него сделать, сводилось к тому, чтобы не трогать его до вечера, и я это сделал, и вышло, что весь мой расчёт с ним за двенадцать часов в холодной воде уместился в то, чтобы отойти в сторону.
До второй погрузки оставалось восемь дней.