Разницу я увидел прежде, чем сошёл с лодки.
У откупного двора своя пристань, настоящая, никакой не настил на сваях: с обвязкой, с двумя причальными палами и с бревенчатым отбойником по низу, и у пристани лежала баржа, вытащенная на зиму носом на берег, и днище у неё было просмолено недавно, потому что смола ещё блестела.
За пристанью стоял дом.
Не сарай на сваях и не навес. Дом в две комнаты, с дымящей трубой, и дым шёл ровный, от хорошо просохших дров, а дрова в дельте покупают, ибо тростником печь топить нельзя.
Садков я насчитал четырнадцать.
Валки высокие, щиты новые, канавка шла двумя рукавами, и оба были прочищены. На дальнем краю стояли три длинных барака под тростником, и бараки эти были жилые.
Зимою.
На казённых дворах зимою нет никого, кроме двоих-троих, которые чинят снасть и живут в сарае. Тут круглый год жили сорок человек, и я понял отчего, ещё не спросив.
Подать уходит домой после дождей.
Имущество домой не уходит.
Приказчика звали Сатий, и он ждал нас на пристани, потому что ему сказали накануне.
Было ему за пятьдесят, был он в суконном, в сапогах, и полезным, как ему велели, умел быть без унижения. Дому он служил двадцать второй год, а до того служил у другого откупщика, разорившегося на кимганском угле. Жена у него в Остии, и видит он её дважды в год, в разлив и на зимних торгах, и сказал он это между делом, отвечая на вопрос, который я не задавал.
Показывать он начал сразу и показывал всё.
«Книги вынести?»
Я сказал, что после.
«Тогда садки сперва. Тут смотреть недолго, четырнадцать штук, и половина одинаковые».
Вёл он быстро и по дороге называл числа, о которых я не спрашивал: сколько стоит щит, сколько живёт щит, сколько уходит смолы на баржу и отчего смолят в декабре, а не в марте.
«Вы всё это в голове держите?»
«В книге держу», сказал он. «В голове держу то, что в книгу не пишут».
«Например?»
Он подумал и ответил, что, например, у третьего садка дно ходит, и это в книге не напишешь, потому что писать про это нечего: садок даёт как все, только через год его придётся перекладывать, и он это знает четвёртый год и каждую весну смотрит.
Я спросил, доложил ли он о дне.
«Доложил. Дважды».
«И что?»
«И ничего. Перекладывать станут, когда даст меньше. Так дешевле: пока даёт, деньги в нём, а как перестанет, деньги потратят».
Сказано это было без обиды. Он был согласен с расчётом и находил его верным, и я, подумав, тоже нашёл его верным, и обоим нам это ничего не стоило.
Люди работали и в зиму.
На садках зимою делать нечего, и работали они на починке, на вязке корзин, на просмолке и на выемке ила из первых двух. Ил выбирают зимою деревянными лопатами и выносят корзинами на валок, и это работа тяжелее летней, только летом она на солнце, а зимою в сырости.
Я прошёл вдоль первого садка и посмотрел на руки.
Обруч у них у всех на левом предплечье, выше запястья, тонкий, бронзовый, потемневший, шириною в палец. Я к этому за две недели привык настолько, что перестал замечать, и заметил в тот день только потому, что искал.
У Ликона на ближнем промысле я на руки не посмотрел ни разу, хотя просидел там до темноты: смотрел в книгу.
Номер на всех стоял один.
Пять знаков, одни и те же, у сорока человек. Я прошёл вдоль ряда и прочёл девять раз подряд, и девять раз это было одно и то же число, число дома.
На казённых дворах обручей не было вовсе.
Мягкости в том нет никакой. Подать не покупают: её берут на срок и возвращают, и метить её незачем, как незачем метить нанятую телегу. Метят купленное.
Вышло, что за три дня я увидел два вида неволи, стоящие в двух часах друг от друга, и у одного номер стоит, а у другого нет, и в имперской росписи записан именно тот, у кого он стоит, ибо он имущество и стоит денег. Тот, у которого номера нет, значится в росписи числом отданных душ, и пишут это число раз в год.
Книги дома оказались настолько лучше казённых, что я просидел над ними до темноты.
Ведутся они по дворам, и на всякий двор своя тетрадь, и в тетради четыре столбца: ссыпка, отправка, починка и содержание. Содержание тут не то, что на кулачном дворе, и не то, что в казённой книге. Содержание тут настоящее: хлеб, рыба, соль своя, полотно дважды в год, подошва, и отдельной строкой лекарь.
Лекарь стоял в книге восемь раз за три года.
Я прочёл эти восемь строк дважды, потому что в первый раз не поверил. Звали его в горячку, дважды на переломы, один раз на глаза. Платили по три монеты за приход и по две за снадобье, и суммы стояли в общем столбце вместе с рыбой и полотном.
«Лекаря вы им зовёте».
«Зовём».
«Часто?»
«Как надо», сказал Сатий. «Восемь раз за три года, вы же прочли».
Я спросил, отчего.
Он посмотрел на меня так, как смотрел Вибий на вопрос о глубине садка, и терпеливо объяснил: приезжие, надо думать, спрашивают об этом всякий раз.
«Он стоит сто двадцать. Работает двадцать лет, если не тратить. Лекарь ходит за три, снадобье за две. Схоронить и купить нового стоит те же сто двадцать, да лето без рук, да на торгу годного не всякую неделю».
«Стало быть, вам выгодно».
«Выгодно», согласился он.
Голос у него был тот же, каким он четверть часа назад называл цену смолы, и я слушал и думал о кулачном дворе в трёх верстах от Низовой пристани.
Там содержание стоит в книге одной строкой, и что в неё вошло, знает один писарь. Там боец, которого я видел, берёг себя сам и отдавал в бою только то, что зарастает само. И там никому не выгодно звать к нему лекаря, ибо, покуда он лежит, долг его растёт сам собою, а здоровый он долг отработает и уйдёт.
Тогда я взял корзины и разделил.
Людей на дворе сорок, круглый год. Ссыпка за три года: девять тысяч двести, девять тысяч сорок, восемь тысяч девятьсот шестьдесят.
Двести тридцать, двести двадцать шесть, двести двадцать четыре на человека.
На казённом дворе Вибия те же три года дали сто девяносто три, сто девяносто, сто восемьдесят семь.
Разница выходила в пятую часть, и держалась она все три года.
Причины я спросил у Сатия прямо.
«У казённых на человека выходит сто девяносто. У вас двести двадцать шесть. Отчего?»
Он не удивился вопросу и ответил, будто держал ответ наготове.
«Оттого что у них новый человек всякое лето».
«И только?»
«И только. Садки у них не хуже наших, а кое-где и лучше: у Вибия дно чище моего. Только к его садку человека привозят в мае, он его учит до июля, а в сентябре человека увозят домой, и в мае привозят другого. А мой на своём садке шестое лето».
«Их можно оставить на второе?»
«Разнарядка на лето».
Я спросил, просил ли кто-нибудь когда-нибудь переменить разнарядку так, чтобы люди шли на два лета подряд.
Сатий подумал и сказал, что не знает, и что спрашивать об этом надо не у него, и что, вероятно, никто не просил, ибо разнарядку пишут в наместничьем доме люди, которые садка не видели.
Половину этим он объяснил верно.
Вторая половина объясняется проще.
На казённый двор человека дают на одно лето, и через лето его вернут, и тот, кто его получил, не увидит его больше никогда. На откупном дворе человек стоит сто двадцать монет и должен проработать двадцать лет.
Купленного лечат. Отданного считают на входе и на выходе, и разность этих двух чисел не пишется нигде.
К вечеру из одного слова Сатия у меня сложилось то, ради чего стоило идти семь вёрст по протоке.
Я спросил, кто возит соль с его двора.
«Мы и возим», сказал он.
«А с казённых?»
«И с казённых мы».
Сказал он это без всякого ударения, как говорят о вещи, известной всякому, кто прожил тут дольше недели, и удивился, что я спрашиваю.
«Барж в дельте девять», объяснил он. «Семь наши. Две гарнизонные, и те под порох».
«Казна своих не держит?»
«Держала. Лет пятнадцать назад было три. Сгнили».
Он рассказал, как это вышло: так же, как выходит всё в этой державе. Баржа стоит дорого, живёт лет двенадцать при хорошей смоле и половину года лежит на берегу. Смолить надо всякий год и вовремя, и человека, который за этим следит, в казённой росписи нет: есть смотритель пристаней, у которого причалы, сходни, бочки и щиты. Кровель у него в росписи нет, и барж тоже.
Про кровлю я уже слышал от приходского служителя, и тот тогда сказал мне, что я спрошу потом про соль и мне ответят то же самое.
«Перевоз тоже по откупу?»
«По малому. Отдельно от соляного».
«И держит его ваш дом».
«Наш».
«А судовщики?»
«Наши», сказал Сатий и в первый раз за день посмотрел на меня внимательно.
Казённую соль возит дом.
Грузит её судовщик дома.
Стало быть, тот единственный счёт во всей цепи, который не записан нигде и который переводит корзины в весы, произносит вслух человек дома, и произносит он его и на своём дворе, и на казённом, и третьего при счёте не стоит никого.
Я сидел и не чувствовал ничего похожего на удовольствие.
Дело стало наконец видимым целиком, и видимое оказалось хуже, чем я думал, ибо тут не было вора. Вором тут был порядок, при котором одна и та же рука считает и за себя, и за казну, и сложился он сам, из трёх разумных решений, принятых в разное время разными людьми.
Первое решение: соль отдать на откуп, ибо казна не умеет промышлять.
Второе: перевоз отдать на откуп, ибо казне невыгодно держать баржи.
Третье: не писать перевода корзин в весы, ибо зачем писать то, что все знают.
Всякое из трёх было по-своему верно в тот год, когда его принимали.
Я проверил, нельзя ли на этом взять дом, и вышло, что нельзя. Дом не сделал ничего запрещённого. Он держит два откупа, и оба выправлены, и задатки внесены, и платежи в срок, и замечаний нет, и я читал это в Остии своими глазами перед самой дорогой сюда.
Накладные за три года Сатий принёс сам и оставил меня с ними до ночи.
Они были чисты.
Я взял двадцать штук вразброс и сверил с тетрадью ссыпки, и всякий раз выходило близко, в пределах разницы от сушки и слёживания. Взял ещё десять и сверил с отметками приёмной палаты, которые тут же и подшиты. Сошлось.
Больше того, сошлось красиво: на одной накладной стояла приписка судовщика о том, что при погрузке недосчитались двенадцати корзин, и отметка эта была сделана в его пользу, то есть против дома, и подписана, и сумма пересчитана вниз.
Человек, который подделывает, такого не пишет.
Человек, которому нечего подделывать, пишет это не задумываясь, и в этом вся разница, только с бумаги её не прочтёт никто.
Сатий принёс мне ужин и спросил, не нужно ли свечей.
Сельвия молчала весь день, и первое, что я от неё услышал, было сказано не мне.
Стояла она у второго барака, куда я не заходил, и говорила с немолодой тэхой, гревшей руки над жаровней. Я подошёл и услышал конец, но не понял его: говорила Сельвия не по-нашему.
Тэха смотрела на неё, будто та сказала вслух то, чего при них не говорят.
Потом Сельвия отошла, и я спросил, что это было.
«Я назвала её народ», сказала она.
Я не понял и переспросил.
Она объяснила в две фразы, и объяснение было такое. У тэхов есть своё имя для себя, и оно означает то же, что означают имена всех народов: «люди». Имперские этого имени не употребляют и, надо думать, его не знают. Употребляют кличку, означающую «донные», и придумана она не как ругательство, а как указание места промысла, и стала ругательством за сорок лет сама собою.
«И часто вы так делаете?»
«Когда есть время».
Я посчитал, и вышло, что за девять месяцев в этой державе я не слышал, чтобы кто-нибудь назвал их иначе, чем тэхами, ни разу, включая себя самого, и включая эту главу моих записей, и включая все прежние.
Записал я это тем же вечером, коротко: делать с этим мне было нечего.
Ночью я вышел на пристань, потому что в доме было жарко, а я отвык.
Баржа лежала на берегу и в темноте казалась больше, чем днём. Внизу под пристанью ходила вода. Со стороны бараков доносилось то, что доносится от сорока спящих людей в трёх тростниковых строениях, то есть почти ничего.
На краю пристани сидел Одиннадцатый.
Сидел он там, где мокрее всего, и смачивал тряпицу, и я постоял и посмотрел на него, и у меня сложилось то, чего я не хотел.
Мне нужно видеть погрузку.
Погрузку нельзя видеть при мне: всякий, кто станет грузить при особе дома, отсчитает семь корзин в вес и не ошибётся ни разу. Гальбу послать нельзя: старик в казённом на соляной пристани есть событие, о котором скажут судовщику прежде, чем он дойдёт до сходни. Нева нельзя: чужого мальчишку на чужом дворе держат за вора, покуда не доказано иное, и его прогонят в первый час. Писаря нельзя тем более.
А тэха в рабочем на соляной пристани не увидит никто.
На него не смотрят, прочно и не задумываясь, как не смотрят на бочку, на сходню и на весы.
Я стоял и разбирал это, пока не разобрал до конца, и вышло оно вот каким.
Есть у меня орудие, какого нет в этой державе больше ни у кого: человек, которого держава не считает человеком. Достался он мне не по уму и не по заслуге. Достался он мне потому, что при охранной статье наследника положено снаряжение, и в описи этого снаряжения он стоит одиннадцатым, и я могу отдать ему приказ, который исполнится без единого слова с его стороны, ибо возражать снаряжению не положено.
Восемь дней назад я стоял на торгу и перебирал ходы, и не нашёл ни одного.
Нынче ход нашёлся, и работает он ровно потому, что на торгу я не нашёл ничего.
Я не стал ничего решать в ту ночь и пошёл спать.
Записал я перед сном одну строку, и строка была такая: «Спросить его. Не велеть. Спросить, и если откажет, искать другое».
Прочёл я её и прибавил ниже вторую, потому что первая была неполной и я это видел: «Он не откажет. Отказывать ему нечем. Стало быть, спрашивать я буду для себя, а не для него, и знать об этом надо заранее».
Наутро Сатий разбудил меня рано и сказал, что с верхней протоки идёт дом лодкой и что письмоводитель наместничьего дома просит меня быть в городе к третьему дню.
Наместник вернулся из объезда.