Пришли мы за два часа с четвертью.
Лодочник всю дорогу молчал, а на подходе сказал, что ходом этим никто не ходит, потому что в разлив он глухой и по нему не выйдешь. Сказано это было верно и не к делу: в разлив мы тут ходить не собирались. Я понял, что человек ищет, чем закрыть вчерашний день, и не стал ему мешать, а к вечеру он уже охотно рассказывал Неву, где тут в июне берут рыбу.
Одиннадцатый на это не смотрел вовсе.
Он и накануне не торжествовал, и мне понадобилось три дня, чтобы разобрать, отчего. Человек, у которого на руке номер владельца, за выигранный спор с вольным лодочником платит дольше, чем спор того стоит, и потому не выигрывает его вовсе, а просто говорит, где глубоко.
Второй казённый двор больше первого, и стоит он лучше.
Садков девять вместо шести, и лежат они не лесенкой, а двумя гребёнками по обе стороны от канавки, и у канавки есть отвод, хорошая ручная работа. Валки высокие и утоптанные. Сарай стоит на сваях в человеческий рост, и под сараем сухо, и там стопами по десять лежат корзины, и стопы пересчитаны.
Старшину звали Вибий, и был он из тех людей, каких я по службе встречал редко.
Он любил своё дело.
Любил он то, как берут соль. Было ему лет сорок пять, двадцать из них он на этом дворе и пришёл сюда мальчишкой при отце.
Повёл он меня по валкам сразу, не спросив, хочу ли я.
«Вот первый. Большой и мелкий, видите? В первом не соль берут, в первом воду держат. Держать надо широко, чтобы солнце брало сверху, а не с краю».
Я спросил, отчего не выкопать глубже и не держать больше.
Он остановился так резко, что я чуть не наступил ему на пятку.
«Глубже», сказал он с досадой, только досада относилась к самому вопросу: его, надо думать, задавали все приезжие. «Солнце вниз не идёт. Солнце берёт сверху. Углубите на локоть, и у вас втрое воды и то же солнце, и садок ваш будет стоять до зимы».
Дальше он повёл меня от первого к девятому и на всяком показал, чем тот отличается от соседа, и садки шли от широких и мелких к малым и глубоким, и в последнем, куда воду пускают в конце и откуда берут корку, было шагов шесть на шесть.
«Отчего девять, а не шесть?»
«Оттого что ил».
Ил в этой воде идёт с разливом, его надо ссаживать, и ссаживается он в первых садках, если воду вести не спеша. Ведут её щитами: подняли щит, перепустили, опустили. Чем больше садков, тем больше раз она стоит и тем чище приходит в последний.
«Вот тут был валок», сказал он и показал носком на место между пятым и шестым, где валок теперь шёл не прямо, а полукругом. «Стоял прямо, и в шестом садился ил, и всякое лето я его выгребал, и всякое лето он садился опять. Два года назад я валок переложил. Дугою».
«И что?»
«А вы посчитайте», сказал он и, никуда не глядя, назвал мне корзины по шестому садку за год до перекладки и за год после.
Разница вышла в сто двадцать корзин с одного садка.
Я спросил, докладывал ли он об этом, и он посмотрел на меня с недоумением, а после сказал, что докладывать тут некому, потому что двор казённый, а казённому двору положено давать столько, сколько даёт, и приписку он сделал в своей книге, где она и стоит.
Про людей я спрашивать не стал, потому что выучил цену этому вопросу на дворе Марула.
Про корзины он рассказал сам.
Книгу он подал охотно, как подают вещь, за которую не стыдно.
Книга была хороша: одна рука за все три года, ровный столбец, ссыпка помесячно и годовой итог, и внизу всякого года приписка о том, отчего вышло так, а не иначе. Приписки эти он писал сам и для себя, и никто их, надо думать, никогда не читал.
Я попросил разнарядку.
Бумаги у него не было, ибо бумага остаётся у того, кто принял, а он принимает людей на дворе, а не по бумаге. Числа он назвал наизусть, за пять лет, и я взял три.
Тридцать, двадцать восемь, тридцать.
Ссыпка за те же три года: пять тысяч восемьсот, пять тысяч триста двадцать, пять тысяч шестьсот десять.
Я разделил.
Сто девяносто три, сто девяносто, сто восемьдесят семь.
Первое, что я с этим сделал, было неверно, и я это проверил и отбросил.
Числа шли вниз, по три в год, и мне на минуту показалось, что вот он и весь недобор: двор стареет, садки заиливаются, корзин на человека делается меньше, и казна получает меньше по той простой причине, что соли меньше собрали. Объяснение было доброе и объясняло бы всё разом.
Не сходилось оно на одном.
Падение тут идёт на полторы сотых доли в год, и за три года набежало четыре с половиной, а недобор в казну как встал в первый год на семи, так на семи и держится, и четырёх с половиной к нему за три года не прибавилось. Четыре с половиной и семь не одно и то же число, и первое не объяснит второго, будь оно даже вдвое больше: одно росло, другое стояло.
Сидел я над этим столбцом дольше, чем он того стоил: впервые за две недели число повело себя как живое.
Живое число ходит. Его гонят дожди, ветер, ил и чужая усталость, и оно идёт то вниз, то вбок, и ни один год у него не повторяет другого в точности. Эти три так и шли: сто девяносто три, сто девяносто, сто восемьдесят семь, и ни одно не равно соседнему, и всё вместе идёт вниз медленно, как и положено стареющему садку, который чистят руками.
А недобор в казну третий год стоит ровно.
Ровное число в живом деле делает человеческая рука, и вывел я это осенью на городской мере, повторил неделю назад на доле убыли, и повторяю теперь в третий раз, и оно опять сходится.
Я проверил себя на первом дворе, вспомнив его числа: сорок человек, корзин на человека около двухсот, и та же медленная убыль. Два двора, разные протоки, разные старшины, разные садки, и одно и то же ровное старение.
Оба двора работали все три года одинаково, и человек тут за лето собирал столько же, сколько его предшественник.
Соль собрана.
Соль собрана вся, там, где её собирают, и до баржи она доходит, ибо её сосчитали в корзинах при ссыпке, при старшине, которому эти корзины считать выгодно: по ним ему пишут исполнение.
Стало быть, теряется она после.
Вибий сидел рядом и ждал, пока я кончу, и ему было любопытно.
«Сколько корзин в весу?» спросил я.
Вопрос его удивил.
«Не у меня считают», сказал он. «Судовщик считает».
«А он как считает?»
«По корзинам и считает. Сколько принял, столько и пишет, а переводит на весы сам».
«По какому счёту переводит?»
«По заведённому».
Я попросил его сказать заведённый счёт, и он без запинки, потому что слышал его всякий год, сказал: семь корзин в весу.
Потом я спросил, где этот счёт записан.
Он подумал.
Думал он долго, и я видел, как человек, двадцать лет проживший внутри порядка, впервые за эти двадцать лет ищет, откуда порядок взялся. Он перебрал вслух. В книге его нет, ибо в книге корзины. В накладной нет, ибо там уже весы. В откупном листе нет, ибо там стоит доля убыли. В разнарядке нет и подавно.
«Нигде», сказал он наконец и посмотрел на меня недовольно, будто я показал ему трещину в его собственной работе.
«А если судовщик станет считать по восьми?»
«Так не считают».
«Отчего?»
«Так заведено», сказал Вибий и прибавил, подумав: «И потом, я бы увидел».
Я спросил, как он увидит, если у него в книге корзины, а на весах весы, а между ними восемь дней воды и чужая бумага.
Он не ответил.
Вот тут дело и стало на своё место, и оказалось простым.
Три счёта, три бумаги, всё верно. Между первым и вторым лежит перевод корзин в весы, которого нет ни в одной бумаге на свете. Его знают наизусть, как знают, с какой ноги входят в приход, и знают все, и потому он крепче любого записанного: писаное можно предъявить и опровергнуть, а неписаное нельзя даже назвать спорным, ибо спорить надо с бумагой, а бумаги нет.
Полсотни лет тут возят соль, и ни разу никто не написал, сколько корзин в весу.
И если перевод этот однажды тихо переменился, то не переменилось ничто: ни книга, ни накладная, ни вес на коромысле, ни доля убыли, ни подпись, ни печать. Переменилось только то, чего нет.
Я сидел под сараем на стопе корзин и чувствовал то, чего не чувствовал с осени: у дела появилась форма.
Форма эта мне ещё ничего не давала.
Сказать, что перевод переменился, я не мог, ибо не знал ни прежнего счёта, ни нынешнего иначе как со слов старшины, который в счёт не входит. Доказать это можно было одним способом: взять корзины на дворе, довести их до весов и не однажды посмотреть, что выйдет.
Обратно пошли на другой день другим ходом, потому что Одиннадцатый сказал, что южная протока короче, если пройти паром.
Паром я увидел через час.
Стоит он там, где две протоки сходятся в одну широкую и где брода нет: воды в этом месте по грудь взрослому и дно илистое, и вязнет по колено. Через воду протянут канат в руку толщиной, закреплённый на двух вбитых сваях, и по канату ходит плот в шесть шагов длиной на четырёх бочках. Тянут его двое, перехватывая канат руками, и оба тэхи.
Плот берёт четверых с поклажей либо лошадь, если лошадь сведут, а лошадей тут нет.
Переправлялись мы в три захода и провозились час.
Канат берут всей рукой снизу, и перехватывают его коротко, на пол-локтя, и тянут не руками, а весом, откидываясь назад. Плот идёт медленно и ровно, и на середине, где течение сильнее, его сносит вниз и канат ложится дугой, и тогда тянут вдвое чаще. Слышно в эти минуты только воду и дыхание.
Лодки перетаскивали волоком по настилу из жердей, положенных поперёк, и настил этот мокрый, и жерди катятся, и лодку ведут четверо, двое с боков и двое сзади. Нев толкал сзади и на втором заходе поскользнулся и сел в ил по локоть, и тэх, шедший с борта, подал ему руку, не глядя и не переставая толкать, и Нев взялся за неё, тоже не глядя, и оба они на это не обратили внимания никакого, а я обратил.
Стоит переправа две монеты с человека и монету с поклажи, и деньги берут вперёд.
Я заплатил шестнадцать за семерых и за две лодки, которые перетаскивали волоком по настилу.
Заплатил я тэху.
Их было при пароме пятеро, и я разглядел их, пока перетаскивали лодки.
Одеты они были лучше тех, что я видел на торгу и на садках: рубахи целые, у двоих пояса, у старшего на поясе кошель. Обручи на всех, и номера на обручах разные, и это я отметил первым: если бы они принадлежали одному хозяину, номер стоял бы один.
Старший объяснил охотно: для него это была вещь известная.
Паром держит откупной дом по отдельному малому откупу, и людей на паром дом не покупает, а нанимает, ибо покупать на переправу невыгодно: человек тут нужен сильный, а сильного держат на садках. Нанимают у владельцев. Владелец получает за своего столько-то в месяц, а сверх того человеку идёт своё с каждого перевоза: единственная монета в этой державе, которую тэх берёт в руку и которая его.
Я спросил, сколько выходит в месяц.
Он назвал число, маленькое, и я его записал.
Потом я спросил, на что копят.
Старший перехватил канат, посмотрел на воду и сказал, что копят на разное.
Спрашивать дальше было нечего: чужому это не объясняют, как не объясняют, зачем вечером говорят вслух одно и то же.
На торгу в Низовой стоял такой же, с кошелём, и стоял он не в ряду.
Я не спросил и там.
Сложить эти две вещи мне ничто не мешало, и я их сложил, и вышло, что у народа, у которого нет ни бумаги, ни права держать имущество, ни собственного имени в имперском счёте, есть деньги, есть счёт этим деньгам и есть то, на что эти деньги собирают годами. Держава об этом не знает. Держава знает, что тэх стоит сто двадцать, и что приплод принадлежит владельцу матери, и что за порчу отвечает владелец. Всё прочее идёт помимо неё, и идёт оно вслух, без единой записи, и держится крепче всякого имперского реестра ровно потому, что записи нет.
Второй раз за три дня я видел учёт, которого нельзя ни отнять, ни подделать.
Про себя я отметил, что оба раза это был один и тот же учёт, и разбирать это дальше не стал.
Вечером я подсел к Одиннадцатому.
Сидел он на краю настила, куда его никто не гнал и где его никто не трогал, и смачивал тряпицу, и делал это реже, чем летом, ибо зимою ему легче.
«Ты можешь сказать, сколько на барже груза?»
Он подумал.
«По борту?»
«По борту».
«Могу», сказал он. «Не весом. Скажу, сколько сидит».
Я спросил, что это значит.
Объяснил он долго и с остановками, и я переспрашивал трижды, и в конце вышло вот что. Веса он назвать не может, ибо вес не его дело и мер он не знает. Зато он может сказать, на сколько судно сидит глубже пустого, с точностью до ладони, и не подходя, а глядя с берега, если вода спокойная. А ещё вернее он скажет, если посмотрит на баржу дважды: пустую и гружёную.
«Две баржи одинаковые. Одна сидит на ладонь глубже. Скажешь?»
«Скажу».
«А если на пол-ладони?»
Он остановился.
«Скажу», сказал он наконец. «Если стоят рядом».
Записал я в ту ночь четыре строки, и все четыре были рабочие, и третья была лучшей за две недели.
Первая: соль собирается вся, и теряется она после ссыпки.
Вторая: перевод корзин в весы не записан нигде и держится наизусть, и заведённый счёт ему семь корзин в весу.
Третья: доказывать надо не бумагой, а водою. Взять корзины на дворе, довести их до весов и посмотреть, что выйдет, и посмотреть трижды, на трёх дворах.
Четвёртая: до торгов двадцать дней.
Под четвёртой я поставил то, чего у меня нет, и перечень вышел короткий и неприятный. Разнарядки за три года лежат у письмоводителя, и без наместника он их не даст. Судовщики ходят по своим срокам, и когда пойдёт ближайшая баржа с казённого двора, я не знаю. И главное: чтобы посмотреть погрузку, надо на ней быть, а быть на ней означает, что грузить будут при особе дома, и всякий, кто станет грузить при особе дома, погрузит честно.
Последнее я подчеркнул дважды.
Задача, стало быть, стояла шире: посмотреть погрузку и остаться невидимым. Выходило у меня такое в этой державе один раз, осенью, в чужом некрашеном сукне, на лавке откупного ведомства.
Наутро мы пошли на третий двор, и третий двор был уже не казённый.