Назад Том 1 · Глава 80

Шли мы туда в темноте, по сухому берегу. Другого сухого места я в низовьях за шесть дней не видел.

Помощник приёмщика нёс фонарь и был весел, и веселье его было от того, что человек идёт с работы к удовольствию и предвкушает. Он подробно рассказывал дорогой, кто нынче выходит, и я половину пропустил, потому что смотрел под ноги. Гальба шёл сзади и молчал. Нев шёл впереди фонаря, где темнее всего, и в темноте видит он лучше меня вдвое, и это я заметил ещё осенью и не спрашивал, откуда.

Три версты вышли в час с четвертью, ибо тропа идёт по гребню намытого вала и вся в промоинах.

Двор стоит на сваях, как тут стоит всё.

Ограда глухая, из тростниковых щитов в рост человека на перевязи, и сквозь них не видно ничего, зато слышно всё. Внутри круг шагов в двадцать, утоптанный до серого камня, хотя земли тут нет вовсе и насыпана она привозная. Над кругом на четырёх столбах висят четыре плошки с рыбьим жиром, и горят они скверно и коптят, и от этого верхняя треть воздуха стоит бурая.

С одной стороны круга помост в три ступени, и на помосте места для платящих.

С другой стороны и по всему остатку круга стоят те, кто не платит, и их вчетверо больше.

У ворот бочка, и на бочке считают деньги.

Место на помосте стоит три монеты, и я заплатил три монеты, как всякий.

Мест по три двадцать, и стоят они посередине. С краю, ближе к воротам, поставлены ещё шестнадцать, и за них берут шесть, и доски под ними свежие. Я спросил у человека с бочкой, отчего вдвое. Он сказал, что оттуда виднее.

Оттуда не виднее. Оттуда дальше и вбок, и половину круга загораживает столб с плошкой.

Помощник приёмщика хотел было сказать своё имя человеку у бочки, и я успел его остановить: подал деньги первым. Он посмотрел на меня с недоумением, и объяснять я не стал, ибо объяснять пришлось бы долго.

Вечер этот был мне нужен без моего имени.

За шесть дней в Низовой я говорил с одиннадцатью служащими, ходил по двум соляным дворам, стоял на торгу, и всякий раз, когда я входил куда-нибудь, входило вперёд меня то, чем я приехал. На торгу его хватило на то, чтобы люди в полминуты переставили товар ровнее. Мне хотелось один раз за неделю посмотреть на что-нибудь, что не подтягивается при моём появлении.

Расчёт вышел не совсем верный.

Меня не узнали, это так, и узнать тут было некому: приезжает в дельту особа дома раз в поколение, а в лицо её не знают и в столице. Зато мальчишка в дорожном, севший на платное место с гвардейцем за спиной, на таком дворе приметен сам по себе, и на меня посмотрели раз двадцать за вечер. Смотрели не с почтением. Смотрели, как смотрят на чужие деньги, прикидывая, много ли их и надолго ли человек.

Хозяин двора подошёл ко мне на середине первого боя.

Был он лет пятидесяти, сухой, коротко стриженный и седой, и подошёл он, как подходит лавочник к покупателю, остановившемуся перед хорошим товаром. Спросил, впервые ли. Услышал, что впервые. Объяснил порядок: дерутся через день, нынче два выхода, ставить можно у бочки и ставить можно до третьего удара. Сказал, что если угодно сидеть, то у третьей ступени не дует. Ничего не предложил и ничего не спросил о том, кто я, и на этом ушёл.

Что он не спросил, я отметил как хорошую работу.


Первый бой был тем, чего я ждал.

Вышли двое: один тяжелее, другой быстрее, оба потные ещё до начала, потому что грелись у стены. Дрались они широко и от души, и зал орал в те минуты, когда попадали, и молчал, когда сходились впустую. На второй минуте у тяжёлого пошла кровь из брови и сделала залу вечер: свист поднялся такой, что щиты загудели.

Смотрел я на них минуты три, а после начал считать деньги, потому что делать мне больше было нечего.

Платных мест на помосте тридцать шесть, и заняты были все, включая дорогие. Двадцать по три и шестнадцать по шести дают сто пятьдесят шесть за вечер. У бочки без перерыва ставили мелко: по монете, по две, и однажды на моих глазах поставили сразу восемь, и восемь эти обсуждали потом полчаса. С каждой ставки дом берёт долю, доли я не знал, и спросить было не у кого, ибо про долю на чужом дворе не спрашивают, и это я выучил третьего дня на соляном.

Вышло, что двор снимает за вечер за две сотни, а при двух выходах и больше.

Шестнадцать новых мест по двойной цене на худшем месте круга ставит тот, кому нужно теперь.

«Давно ли по два?» спросил я у соседа.

Сосед был приморский, лет сорока, в хорошем поясе, и ставил он аккуратно, по монете, и, судя по всему, ходил сюда годами.

«С первого числа», сказал он. «Прежде по одному».

«А отчего переменили?»

Он пожал плечами и ответил то, что отвечают на такие вопросы везде: хозяину виднее.

Первый бой кончился на пятой минуте тем, что тяжёлый сел на землю и не встал, и его увели под руки, и уводили не торопясь, потому что торопиться было некуда. Зал был доволен. Помощник приёмщика объяснял мне что-то про обоих, и я слушал и не слышал.

В перерыв я сошёл с помоста и нашёл Нева.

Стоял он у ограды, где не платят, спиной к кругу. Я посмотрел, куда он смотрит, и смотрел он на бочку.

«Ставил?»

«Нет».

«Отчего?»

«Доля восьмая», сказал Нев. «Много».

Я спросил, откуда он это взял, потому что сам спросить не мог: про долю на чужом дворе не спрашивают. Нев объяснил в три фразы. При нём выдавали четыре раза, он всякий раз слышал, сколько положили, и видел, сколько отдали, и на четвёртом счёт сошёлся.

«А бой?»

«Что бой».

Боя он не смотрел вовсе и, судя по лицу, не понимал, зачем его смотреть, когда рядом считают деньги.

Тогда вывели вторую пару.

Второго я не понял первые полминуты.

Против него стоял тяжёлый, широкий в спине, с руками в серой соляной коросте, и этого зал знал, и этому кричали. Второй был меньше, суше, и не кричал ему никто. Вышел он без всякого вида, встал и стал ждать, как ждёт человек, которому это не первая тысяча раз.

Потом они сошлись, и я перестал понимать, что вижу.

Тяжёлый шёл вперёд широко и всем телом, как ходят на работе, и это я видел ясно.

Второй его пропускал.

Считать я начал только тогда, когда заметил, что всякий раз после схождения тяжёлый оказывается стоящим не туда, куда шёл, и тратит на поворот полшага, а второй этих полшага не тратит. Шесть раз подряд вышло одно и то же. Работы на это у второго уходило немного, и заметно было, что немного: он не отскакивал, не приседал и вообще не делал ничего такого, за что помост платит. Оттого на седьмой раз помост и засвистел, ибо помост платит за кровь, а крови не было вовсе.

И вот тут я начал смотреть по-настоящему.

Человек этот не уклонялся от ударов. Я следил за ним четверть часа и увидел, что от ударов он уклоняется далеко не всегда и что дважды он принял их нарочно, туда, куда принять дешевле: один раз в плечо, другой в предплечье, подставив его так, как подставляют доску. В лицо он не пропустил ни разу. Рёбер не открыл ни разу. Кисти держал закрытыми всё время, и, когда тяжёлый пошёл на захват, увёл он именно кисть, и увёл первой, раньше корпуса.

Он отдавал только то, что зарастает само.

Я сидел на третьей ступени, где не дует, и меня начало трясти, и трясло не от холода.

Девятый месяц я хожу по этой державе и делаю одно и то же. Всякий раз, когда мне что-нибудь нужно, я считаю то, чем заплачу, и плачу всегда наименьшим из возможного, и выиграл я этим всё, что у меня есть. В Кэсоне я не стал ломать поверку и сломал порядок чтения бумаг, ибо порядок стоит дешевле. Осенью я не стал отнимать у держателя городскую меру и сделал так, что мера осталась при нём и перестала кормить, ибо отнимать дорого, а обесценивать даром. Я трачу меньше противника и жду, пока он кончится.

Я думал, что это мой способ, и думал так потому, что придумал его сам, в другой жизни, в кабинете, где никого не было.

На утоптанном круге в двадцать шагов, в бурой копоти от рыбьего жира, при полутора сотнях орущих, кабальный боец делал то же самое руками.

Расходились мы с ним в одном, и не в мою пользу.

Я считаю в бумаге, и плачу я чужими месяцами, чужими днями и чужой бедой, и платить мне их не больно. Он считает в себе. Всякое, что он отдаёт, заживает на нём, и заживает временем, которого у него нет, ибо нет у него ничего, кроме тела. Я вывел свою арифметику за сорок пять лет, имея библиотеку, деньги и досуг. Он вывел свою на этом дворе, имея двадцать шагов круга и никакого выхода.


Взял он тяжёлого на девятой минуте.

Взял скучно, и зал был недоволен. Тяжёлый устал и начал выставлять руки, и тогда второй подождал, пока тот заведёт правое плечо, как заводят при ударе лопатой, и вошёл под плечо туда, куда лопата не достаёт, и всё кончилось в два движения.

Зал посвистел и перестал.

Я посмотрел на него, когда он выходил из круга. Шёл он коротким шагом и медленно, как ходят после боя все. Крови на нём не было. Правое предплечье он нёс чуть на отлёте и через десяток шагов опустил.

«Ну?» сказал я Гальбе.

Гальба смотрел на круг ещё с полминуты, и я успел решить, что он не ответит.

«Ставили не на него», сказал он.

Я спросил, отчего.

«Скучно берёт».

Через два дня, уже на воде, он прибавил к этому одну вещь, которая стоила всего вечера: основание у того человека старое и поставлено хорошо, а всё, что сверху, он поставил себе сам, и такое видно сразу, потому что выучка идёт ровно, а самодельное идёт заплатами.


Имя я спросил у соседа, и сосед назвал прозвище.

«Штопаный».

«Отчего так?»

«Сам себя чинит. Порежут его, он и зашьёт, и наутро выйдет».

Сказано это было с одобрением, как говорят о прочной вещи.

Тогда я встал и пошёл к бочке, где сидел мальчишка лет двенадцати с доской на колене и писал во время боёв, крупно и криво. Я постоял над ним минуту, прежде чем он поднял голову.

Я спросил, как этот записан в листе.

Мальчишка посмотрел на меня, потом на лист, потом опять на меня, и я увидел, как в нём боролись выучка не отвечать чужим и двенадцать лет, и двенадцать лет победили, как побеждают всегда.

«Алан», сказал он.

Я спросил, как дальше.

«Никак. Алан, и всё».

Он показал мне лист, не выпуская его из рук, и на листе стояло: выход второй, Алан, взял, время девять. Строка была третьей сверху, и над нею и под нею стояли такие же, и прозвищ в листе не было ни одного. В листе люди записаны именами.

Безродное личное имя без прибавления слышится в этой державе ровно так, как оно есть.

Человек, у которого имя одно, ни к чему не приписан, и всякий, кто это имя слышит, понимает это в первую секунду. Роспись даёт человеку род, род даёт разряд, разряд даёт место. Одно имя не даёт ничего, и потому его не носят: его носят те, у кого отняли прочее, и те, кто прочее бросил сам.

Я стоял у бочки, держал в голове эту строку и делал то, что делаю всегда.

Голова моя, не спросясь, начала считать. Кабальный. Долг. Долг растёт содержанием, стало быть, он тут не по своей воле и выйти не может. Купить долг. Сколько стоит такой долг, к кому идти, чем такой человек может быть полезен, куда его поставить, что он умеет, кроме этого.

Дошло это до середины, и я это остановил.

Благородства во мне нет, и я проверял это довольно раз, чтобы на свой счёт не обманываться. Остановил я счёт оттого, что мне в ту минуту сделалось противно. Я весь день простоял на торгу, где людей считают деньгами, и считают верно, и ничего с этим сделать нельзя, и вечером я пришёл сюда и через час принялся считать деньгами человека, который мне понравился.

Слово это я в тот вечер и записал, и другого так и не нашёл.

Понравился.

Хотелось мне другого, и хотелось сильно.

Мне хотелось его понять.

Я знаю, как это выглядит со стороны, и знаю, что человек, всю жизнь считавший чужую пользу, не умеет хотеть иначе и обыкновенно обманывает себя первым. Я проверил себя дважды, покуда шёл от бочки к помосту, и оба раза вышло одно. Мне нужно было знать, на какой минуте он решает, сколько отдать, и считает ли он это словами или телом. Мне нужно было знать, сколько у него остаётся и знает ли он сам своё число, потому что своё я знаю с точностью до дня, и человека, который знает своё, я в этом мире не встречал ни разу.

Пользы во всём этом не было никакой.

Я сел на третью ступень и просидел до конца, хотя смотреть было уже нечего, и ноги к тому часу держали плохо, и спина стояла на том, что я упёрся локтями в колени.

Домой шли в полной темноте, и помощник приёмщика всю дорогу объяснял мне, отчего второй бой был скучный.


Книгу выносят первого числа к той же бочке и читают вслух.

Об этом мне ещё у ворот сказал человек, принимавший деньги, и сказал сам, без вопроса, потому что я задержался у бочки и он решил, что я хочу поставить. В книге три строки на человека: с чем вошёл, сколько теперь, содержание за месяц. Читают для тех, кто ставит: ставящий желает знать, за кого платит.

До первого числа оставалось двадцать три дня, до торгов двадцать семь.

Я стоял у ворот и считал, и счёт вышел неожиданный. Книгу выносят раньше торгов на четыре дня, и, стало быть, к первому числу я буду ещё здесь, если только соляное дело не отпустит меня раньше. Отпустить оно меня не отпустит: обход протоков займёт дней десять, доклад пишется неделю, а до торгов мне велено сидеть тут и смотреть.

Выходило, что книгу я прочесть могу.

Я стоял и держал это в голове, и держал дольше, чем держат мысль о чужой бумаге, до которой тебе нет никакого дела.


Три строки я записал в ту ночь не подряд.

Первая: двор снимает за вечер около двух сотен, по два выхода с первого числа, и перемену эту сделали не от хорошей жизни, ибо двор, который прибавляет выходы посреди зимы, платит по чему-то, что не терпит.

Вторая: книга, первое число, три строки на человека.

Третья была не о деле вовсе, и я долго держал перо, прежде чем её поставить, потому что записывать такое мне не случалось ещё ни разу.

«Алан. Спросить, что ему нужно, и спросить до того, как решу, что мне с него».

Наутро пришёл человек от Ликона и сказал, что вода стоит низко и что на дальние садки по протокам можно идти теперь, а через неделю нельзя будет до самого спада.

Я велел готовить лодки.