Назад Том 1 · Глава 79

Я знал, что тут торгуют людьми, и знал это давно.

Знал из росписи, где имущество стоит третьим состоянием после подданного и приписанного. Знал из хлебной сводки, где по двум уездам низовий рядом с числом дворов стояло число голов, и голов было больше, и я тогда отметил это и пошёл дальше, ибо считал хлеб. Знал от Нева, который однажды сказал про чью-то усадьбу, что там держат четверых, и сказал так, как говорят про четыре телеги. Знал из договора Основания, где право изъятия и право владения стоят в одном перечне и разделены запятой.

Всё это я знал в буквах.

Рынок стоит на широком настиле у второй протоки, и идти туда от отведённого мне дома четверть часа, и по дороге ничего не меняется. Те же мостки, те же лодки внизу, те же бабы с корзинами. Пахнет рыбой, пенькой, мокрым тростником и жаренным на масле тестом, которое тут берут на завтрак и едят на ходу.

Я пришёл рано, как советовали.

Сперва я не понял, как тут всё расположено.

Я искал глазами отдельное место: загородку, помост, что-нибудь, отделённое от прочего торга. Такого места нет. Ряды идут подряд: вяленая рыба, потом верёвка и снасть, потом рис в мешках, потом рис россыпью, потом люди, потом опять снасть, потом горшки.

Между рисом и людьми нет ни ограды, ни прохода, ни перемены в шуме.

Стоят они у своего ряда так же, как стоит всякий товар, который нельзя положить: на ногах, свободно, без верёвок и без железа. Железа тут нет вовсе, и это меня сбило сильнее прочего, ибо я, надо думать, ждал железа. Железо в державе дорого, ставить его на человека, которому некуда бежать, значит платить за красоту зрелища, а платить за зрелище тут не станет никто. Бежать в дельте есть куда, и уходят, и об этом мне рассказали третьего дня как о свойстве местности. Но уходят из проток, а не с торга: с торга уйти можно только в воду, и в воде их достанут быстрее, чем человека, ибо тэх в воде виден с лодки на большой глубине, а человека в мутной воде не видно вовсе.

Знак на них один: бронзовый обруч на левом предплечье, который я видел на Одиннадцатом и который тогда разобрал неверно.

Тогда я решил, что номер на обруче принадлежит человеку.

Номер на обруче принадлежит владельцу.

Подошёл я к ряду не сразу, потому что сперва меня узнали.

Узнали не сразу, по Гальбе: старик в казённом при мальчишке в дорожном встречается в этом городе редко, а на пятый день о таком сочетании знают все. Прошло по ряду, как проходит всякий слух на торгу: переменой в позах. Два перекупщика, стоявшие спиной, повернулись. Третий поправил на себе пояс.

Дальше случилось то, к чему я оказался не готов.

Торг подтянулся.

Товар переставили ровнее. Одному велели встать прямо и сказали это шёпотом, коротко, как говорят своему помощнику, и он встал. Кому-то вытерли лицо. Из-под ряда убрали таз с водой. Всё это заняло, вероятно, полминуты, и делали это люди, которым никто ничего не приказывал, и делали они это затем, чтобы приезжая особа увидела, что тут торгуют прилично.

Я простоял у рисового ряда лишние две минуты, чтобы дать им доделать.

Потом подошёл.

Продавца звали, вероятно, как-нибудь, и он мне не назвался, и я не спросил.

Было ему лет сорок, был он в суконном не по дельте, с влажным от жары лбом, хотя стояла зима, и говорил он со мною тем самым голосом, каким со мною говорил приёмщик о весах: подробно, доброжелательно и по делу. Он не заискивал и не боялся. Он объяснял товар особе дома, которая пришла посмотреть, как тут торгуют, и особе дома положено объяснять.

«Этот с восьмой протоки», сказал он. «Двадцать три. Поглядите руку».

Перепонки между пальцами у тэха идут до второго сустава и на свету видны насквозь, как видна на просвет тонкая кожа. Продавец взял руку, растянул пальцы веером и подержал. Рука была растянута так, как растягивают сеть, проверяя ячею.

«Целые. Не рвал ни разу. Кто рвал, у того и сходится хуже, и в воде он потом бережётся, а берегущийся мало берёт».

Я спросил, сколько он берёт.

«Дыхание считали при мне трижды», сказал продавец. «Шесть с малым. Могу при вас».

Я сказал, что можно.

Считают вслух, и считает мальчишка лет двенадцати, и считает он в десятках.

Тэх сел на край настила, свесил ноги к воде, положил ладони на колени и три раза глубоко подышал, выдыхая длиннее, чем вдыхая. Потом наклонил голову и перестал.

Мальчишка начал.

Считал он ровно и негромко, и я стоял и слушал, как чужому человеку отсчитывают вслух его цену. На втором десятке подошли посмотреть двое с рисового ряда, посмотрели и ушли, ибо ничего нового тут не показывали. На третьем перекупщик отвернулся и заговорил с соседом о верёвке. На четвёртом мимо провели козу.

Досчитали до тридцати восьми, и продавец поднял руку, и тэх поднял голову и задышал.

Дышал он потом долго и часто, с лицом человека, поднявшегося бегом на пятый ярус. Потом он вытер губы тыльной стороной кисти и стал смотреть в воду, и до конца разговора не посмотрел ни на продавца, ни на меня, ни на кого.

«Шесть с малым», сказал продавец с удовольствием. «Я и говорил».

Мальчишка записал число на дощечке мелом и стёр прошлое.

Цену продавец назвал сам, без того, чтобы я спрашивал во второй раз.

Триста двадцать.

Я сказал, что это дорого. Торговаться я не собирался, просто не удержался: я третий день считал соль и держал в голове всякие числа низовий, и новое число встало у меня рядом с прочими само.

«Дорого», согласился продавец с готовностью. «Ныряльщик всегда дорого. Ныряльщика три года растят, а купить его негде, кроме как тут».

«А не ныряльщик?»

«На садки?» Он подумал, прикинул и назвал: «Сто двадцать, если в силе. За тридцать пять берут по сорок и меньше, и то не всякий возьмёт, потому что за тридцать пять он два года ещё походит, а потом его кормить».

Лошадь в этой державе стоит двести.

Я держал это число в голове с осени, ибо считал реквизицию упряжек по кимганскому тракту, и знал, что добрая рабочая лошадь идёт весом серебра, то есть двумястами монет, и что за тягловую в поречье в военный год давали больше. Мне не пришлось ничего складывать. Числа сошлись сами, без моего участия, как сходятся у человека, который полгода не делал ничего, кроме счёта.

Сто двадцать против двухсот.

Объяснение этому есть, причём хорошее. Лошадь кормят зерном, тэха кормят рыбой, которую он ловит сам. Лошадь ломает ногу и идёт на убой, тэх в воде бережёт себя сам, ибо ему больно. Лошадь не родит без жеребца и покрывается раз в год, а приплод тэха принадлежит владельцу матери с первого дня и учитывается отдельной строкой, и потому купивший женщину покупает не одну.

Всё это мне объяснили в ту же четверть часа, спокойно и без всякого нажима, как объясняют выгоду в любом деле.

За спиной у меня стоял мой писарь и записывал расходы.

Делал он это всякий день и по порядку: дорожный расход сдаётся в домовый стол с описью. В то утро у него в листе стояли перевоз через вторую протоку четыре монеты, масло для фонарей две, тростник на кровлю часовни восемь и хлеб с рыбой на девять человек одиннадцать.

Я обернулся и посмотрел на лист. Лист был в полном порядке.

Тогда же со мною случилась мысль, за которую мне следовало бы стыдиться и за которую я не стыжусь и теперь, ибо стоял я там уже час и держаться мне было больше не на чем.

Продавец, объясняя цену, сказал, что в неё входит доставка до места и убыль.

Убыль в пути.

Слово то же самое. Ту же неделю я просидел над листом откупа, где убыль в пути назначена на соль и составляет семь на сто, и назначена она в Равенне человеком, который соли в глаза не видел. Я спросил, сколько кладут тут. Продавец сказал, что по-разному, а по бумаге три. Из чего следовало, что держава довозит человека вдвое бережнее, чем соль, и что где-то в столице сидит служащий, который эти три назначил, и назначил их, вероятно, разумно, и, надо думать, гордится тем, что не поставил пять.

Мысль эта пришла ко мне сама.

Я отметил её и отметил, что она неуместна и что раз мне смешно у чужого несчастья, значит, у меня кончились способы стоять прямо. И всё-таки стоять мне после неё стало легче, и это было хуже всего прочего, что я в то утро узнал.

При мне продали одного, и дело сладилось быстро.

Покупателем был приказчик от рисового двора, торговался он вяло и сбил восемь монет на том, что у товара сходит кожа на голенях, а сходит она у них у всех от солёной воды, и обе стороны это знали. Ударили по рукам. Деньги считали на бочке, как тут считают всё.

Потом позвали человека с наковаленкой.

Наковаленка малая, в две ладони, на треноге, и человек этот носит её с собою и ходит по торгу целый день. Тэха посадили, положили левую руку на наковаленку и придержали за плечо, и придержали несильно, потому что он не дёргался.

Обруч не снимают. Обруч надевают в детстве, и рука растёт под ним, и снять его можно только вместе с кистью.

Поэтому старый номер забивают.

Бьют по нему плоским бойком, раз восемь или десять, коротко, и бронза расходится и заплывает, и номер делается нечитаем, и на очищенное место ставят новый пунсоном, знак за знаком. Руку держит не тот, кто бьёт, а помощник, потому что рука сама дёргается от удара, и если она дёрнется, знак уйдёт вбок и придётся бить ещё раз.

Заняло это меньше двух минут.

Тэх смотрел в сторону всё это время и один раз коротко втянул воздух через зубы, на четвёртом ударе, и больше ничего. Потом ему сказали идти, и он пошёл за приказчиком, и приказчик по дороге остановился у рисового ряда и купил себе на завтрак теста, жаренного на масле, и ел его на ходу, и тэх стоял рядом и ждал, пока он доест.


У второго конца ряда торговали не поодиночке, и там я задержался дольше, чем собирался.

Там стояла женщина лет двадцати пяти с девочкой, и девочке было года четыре, и она держалась за подол и смотрела на воду, как смотрят дети, которым велено стоять и которым скучно. Покупатель был домовый, из Остии, брал в дом и торговался долго.

Торговался он про ребёнка.

«Мне она без надобности».

«Так и цены ей нет», сказал продавец. «Я вам её отдаю. Порознь я мать не пущу, потому что мать порознь работает хуже год и после года всё равно работает хуже».

«Кормить её четыре года».

«Четыре года по три в месяц, сто сорок четыре», сказал продавец, не задумавшись. «А в двенадцать она у вас в цене двора. Вы посчитайте, где вы такие деньги вернёте вдвое».

Покупатель посчитал.

Считал он вслух, загибая пальцы, и ошибся один раз в свою пользу, и продавец его поправил, и поправил вежливо, потому что за такую ошибку после спорят.

Мать в это время стояла и смотрела на мостки перед собою.

Лицо у неё было внимательное: она слушала счёт и следила за ним, и когда покупатель ошибся, у неё дрогнули веки, и дрогнули они прежде, чем продавец успел поправить. Она считала быстрее его.

Тогда я перестал считать.

Заметил я это через несколько минут, по тому, что стою и не делаю ничего и что в голове у меня нет ни одного числа. Со мною такого не случалось ни разу со дня, когда я проснулся в чужом теле.


Я простоял на этом торгу два часа с четвертью и всё это время искал ход.

Занятие это у меня выучено и делается само, без всякого душевного участия, и в последние полгода я проделывал его столько раз, что перестал замечать. Оно состоит в одном: всякая вещь в державе держится на записи, а всякая запись держится на человеке, и если найти запись и найти человека, то вещь переменится. Так я вынул из беды Маркуса, заполнив пустую графу. Так я отнял у держателя городской меры всю его выгоду, не сказав ему ни единого слова и не встретившись с ним ни разу.

Я перебрал всё, что у меня было.

Графа. У имущества нет графы, за которую можно потянуть, ибо графа есть у того, кто учтён как лицо. Тэх учтён подробно: номер, опись, описная строка при статье или при дворе. Только учтён он не как тот, о ком запись, а как то, о чём запись, и потянуть за такую строку значит потянуть за строку о бочке.

Поверка. Всякую поверку я выигрывал тем, что находил две бумаги, которые не сходятся. Тут бумаги сходятся. Купчая, опись, перебитый номер, сбор с торга, отметка в книге сборщика. Пять бумаг, и все пять сойдутся, и сходятся они третье десятилетие.

Порядок чтения. Против положения о приписанных я мог бы поставить положение о приписанных, ибо их печатают наново и они спорят сами с собою. Тут спорить нечему: обращение в имущество записано в договоре Основания, договору сорок четыре года, и перепечатывали его один раз, и печатали внимательно.

Цена. Купить можно, и тут я считал дольше всего.

Человек на садки стоит сто двадцать. Всё, что стоит за моей артелью и за мастерской, считая железо, готовое, дуб на дворе и счёт у Гнея, не доходит до трёх весов, то есть до шестисот монет, и осенью было вдвое меньше. Стало быть, я могу купить пятерых и остаться без дела, на котором держится всё прочее и с которого кормятся люди, считавшие меня своим приобретением.

Пятерых.

На торгу в то утро стояло сорок с лишним. Торг собирается дважды в неделю. Сколько их в низовьях всего, не знает никто. В городской росписи стоят двадцать пять тысяч имперских жителей, и тэхи в это число не входят вовсе, ибо в роспись жителей вносят жителей.

И цена от покупателя растёт. Прибавь на этом торгу пятерых охотников, и через год сюда привезут вдвое, ибо спрос тут читают быстрее, чем в столице читают указ.

Отпустить их я не могу тем более. Отпущенный тэх становится имуществом без владельца, а такого имущества в этой державе не бывает: его подбирают.

Я перебрал это четырежды и всякий раз выходил на одно и то же, и на четвёртый раз сделал то, чего не делал никогда: перебрал ещё раз, зная, что выйду туда же.

В сухом русле, под скалой, когда у меня отказали ноги и зрение по краям, я знал, чего боюсь, и знал, что надо считать, и считал, и вышло.

Тут считать было нечего.


Уходя, я заметил у дальнего конца ряда тэха, который стоял не в ряду.

Стоял он поодаль, у самой воды, не торговался и ни к кому не подходил. Был он старше прочих, лет под тридцать пять, и одет был лучше: рубаха целая, пояс, и на поясе кошель, которого он не прятал. Обруч на нём был, и номер на обруче стоял чужой, как у всех.

Я спросил у продавца, кто это.

«Промысловый», сказал он равнодушно. «Эти с деньгами».

«Он покупает?»

«Копит. Они копят».

Покупатель был не его, и говорить о чужом деле на торгу не принято. Я посмотрел на этого тэха ещё с минуту. Он стоял и смотрел на ряд так, как смотрит человек, считающий, сколько ему ещё осталось собрать. Я такой взгляд знаю.

Спрашивать у него самого я не стал.

Подойди особа дома к тэху с вопросом на глазах у торга, и запомнят это все, и запомнят прежде всего его, и жить ему тут после этого станет хуже. Довод был верный. Я проверил его дважды, как проверял летом на четырнадцатой версте, когда мимо меня вели четыреста человек, и оба раза он выстоял, и я пошёл дальше.

Вышло, что за восемь месяцев я не выучился ничему, кроме как проверять этот довод быстрее.


Вечером ко мне пришёл помощник приёмщика и был весел.

Он сказал, что я третий день сижу за бумагами и что так в низовьях никто не выдерживает, и что нынче есть куда пойти. За городом, версты три по сухому берегу, есть кулачный двор, и дерутся там через день, а нынче как раз дерутся, и говорят, будут двое хороших.

Я спросил, что там ставят.

Он засмеялся и сказал, что ставят все и ставят некрупно, и что дело не в ставках, а посмотреть.

Я сказал, что пойду.

Сказал я это ровно затем, чтобы не сидеть в тот вечер над листом, и записал в тот день только одно, самое короткое за неделю.

Сто двадцать.