Назад Том 1 · Глава 72

Нев вернулся на другой день и принёс ответ в двух частях, из которых вторая ему не понравилась.

Первая была короткая. Откупное ведомство, второй двор за ведомственным кварталом, стол продлений, сидит в нём Ленат.

Вторую он передал, как передают чужие слова, которых не понимают: ровно, ничего не убавив и не прибавив, и оттого вышло точнее, чем если бы он старался.

«Он сказал: скажи ему, тридцать монет дешевле. Он сказал: в ведомство ходят один раз, а потом ведомство ходит к тебе. Он сказал: ты платишь за то, чтобы тебя не знали, и сам идёшь знакомиться. И ещё он сказал слово, которого я не понял».

«Какое?»

«Ходатай».

«И что с ним?»

«Он сказал, ходатая помнят дольше, чем дело».

Постоял мальчишка, подумал и прибавил от себя, без всякого поручения.

«Дядька Гней сердитый был».

Прав он был во всём, и я пошёл.

Пошёл я потому, что тридцать монет покупали не поверку. Они покупали ответ на вопрос, кто мы такие, и ответ этот, однажды данный, переспрашивают всякий год. Заплативший становится статьёй расхода, а статью расхода не отменяют, её увеличивают.

Прочее было счётом, а он складывался в мою пользу единственным образом.

Меня в этом деле нет. Есть Руф, у которого имя и ничего сверх имени, и Руфа они запомнят как человека с бондарного двора, каких у них полтораста. Ходатая при нём запомнят тоже, и вот тут лежит настоящая цена, и платить её мне, и платить не деньгами.

Три недели я думал, чем перебить меру.

Перебить её нечем, и в этом состояла вся моя ошибка. Меру не перебивают. Меру сверяют: не с правдой, с другой мерой, и весь вопрос в том, у кого лежит та, вторая.


Начал я с рейки.

Рейка у Курция своя, дубовая, тёмная от рук, и на торце у неё выбит знак. Знак поверочный, городской, и поставлен он три года назад в той же весовой у нижнего моста, и Курций помнил, что платил за него и что ходил дважды, потому что в первый раз не досидел очереди.

Три года по этой рейке он ставил всякую бочку.

Теперь по объявлению того же знака бочки, ставленные этой рейкой, к обороту не допускаются.

Сидел я над этим вечер и складывал, и складывалось оно медленно, потому что искал я хитрость, а лежало на виду простое.

В державе заведено правило чтения двух несходящихся бумаг, и я знал его наизусть с весны. Смотрят, кто подписался позже. Разбирают лишь тот случай, когда подписавшийся позже знал написанное первым и написал иначе.

Обыкновенно правило это спасает державу от разбора, ибо второй писавший о первом обыкновенно не знал.

Тут он знал.

Знак на рейке его. Запись о поверке рейки в книге его. Объявление, по которому рейка стала негодной, его же и стоит под его же знаком. Один человек ручался за меру, потом объявил ту же меру неверной, и в промежутке между двумя ручательствами не переменилось ничего, кроме его решения.

Разобрать такой случай держава обязана по собственному правилу.

Кто обязан разбирать, я знал со слов Курция: тот, откуда даётся откуп.

Оставалось затруднение, и оно было хуже прочих.

Жалоба разряда не имеет. Бумагу без разряда не отвергают: её откладывает человек, который не дочитал её до конца, и к вечеру отложенного не остаётся нигде, и я это выучил на собственном сожжённом листе полтора месяца назад.

Стало быть, жалобы не будет.

Разряд надо было найти уже готовый. Нашёл я его на третий день там, где он лежал с самого начала.

Лаберий держит меру третий срок, то есть девятый год. Срок откупа три года, так что нынешней зимою его откуп кончается, и ведомство обязано решить продление, и под решение это собирают сведения, и для сведений заведена графа, ибо без графы решать было бы не по чему.

Бумага моя пошла сведением к продлению откупа, и в этом качестве её обязаны были прочесть до конца.

Написал я её сам, в пять частей, и ни в одной не было ни единого обвинения.

Первое: знак на рейке, число, запись в книге весовой.

Второе: объявление об уточнении, число, тот же знак.

Третье: правило чтения двух несходящихся бумаг, приведённое дословно, и вывод из него, тоже дословный: случай подлежит разбору, ибо подписавшийся позже знал написанное первым.

Четвёртое я писал дольше всего, и оно решало дело.

Сосудов и гирь, подлежащих поверке по объявлении, в городе Равенне и в слободах при нём считается, по осторожному счёту, тысяч до одиннадцати. Плата за поверку полмонеты с единицы. Полное исполнение объявления даёт держателю около пяти с половиной тысяч монет, то есть двадцать семь с половиной весов серебра, единовременно и сверх обыкновенного сбора.

Число это я не сопроводил ни одним словом.

Пятое: самая скромная просьба, какую можно было придумать. Не отменить объявление, не наказать держателя, не вернуть нам ничего. Произвести встречную поверку рабочей меры держателя против образцовой ведомства и приобщить последствие к делу о продлении.

Перечитал я это трижды.

Вся сила бумаги молча лежала в четвёртой части. Обвинить держателя в том, что он уточнил меру ради двадцати семи с половиной весов, я не мог ничем: доказательств у меня не было, и взять их было негде. Написать число сосудов и цену поверки я мог, ибо оба сведения открытые. Складывать их обязан читающий, и складывает он их сам, и складывает в своей голове, где я ему не указ.

Приём этот был мне знаком давно, только с другого конца.

Отец мой ставит на поле одно слово и не пишет ни угрозы, ни выговора, и получивший лист истолковывает помету сам, и всякий раз в худшую для себя сторону. Разница лишь в том, что помета идёт сверху вниз, а моя бумага шла снизу вверх, и оттого мне пришлось потратить на неё пять частей вместо одного слова.


Подписывать её должен был Руф.

Я принёс ему лист и положил на стол, и он читал его долго, потому что читает медленно, и дочитал до конца, и ни разу не переспросил.

«Тут моё имя одно».

«Одно».

«А если ведомство решит не в нашу пользу?»

«Тогда мы стоим, где стояли, и с тобой на бумаге против человека, который весит всю пристань».

Он положил лист и постоял.

Я сказал ему то, что был обязан сказать, не дожидаясь вопроса.

«Неделю я тебе обещал. Могу дать её сейчас. Закрываем товарищество по убытку, ты берёшь свои дни и уходишь к весне на любой двор, и никакого листа с твоим именем нигде не остаётся».

Он выслушал, покачал головой и объяснил по-своему.

«Двор я потерял, потому что подписал за другого. Не за себя. Двадцать лет всё держалось, а сгорело на том, что я поручился за то, чего не считал». Он взял лист и посмотрел на него ещё раз. «Тут я подписываю за то, что сам промерил. Все сто шестьдесят две, своей рукой».

Подписал он крупно и трудно, той же рукой, что писала оба списка.

Прибавил он одно, уже у двери.

«Сестре я не скажу».


Откупное ведомство стоит на втором дворе за ведомственным кварталом и снаружи ничем себя не объявляет.

Здание в два жилья, желтоватого камня, без портрета над входом. Портреты вешают на присутственных зданиях, куда ходит народ, а сюда народ не ходит. Сюда ходят человек по сорок в день, и все они друг друга знают.

Внутри стоит деловая тишина. Ни очереди, ни крика, ни толкотни, какая стоит в весовой по четвергам. Пахнет чернилами, сухой бумагой и немного мышами. По коридору идут двери с досками, и на досках писано мелко: задаток, торги, книги, продления, недоимка.

Ждали мы у стола продлений час и десять минут, и ждали сидя, потому что тут есть лавка.

Скучное это место распоряжается всем частным богатством державы, и по виду его этого не скажешь никогда, и, надо думать, так и задумано.

Ленат оказался лет сорока, толстый, с одышкой, и говорил он медленно, потому что ему было душно.

За столом продлений он сидит одиннадцатый год и, по всему, просидит ещё столько же, ибо стол этот не повышают и не понижают. Держателей он знает всех наперечёт и о всяком имеет мнение, которого не высказывает. На стене за ним висит собственный его лист с обозначением сроков по годам, писанный от руки и подновляемый, и по этому листу видно, что зимою у него кончаются четырнадцать откупов разом.

Бумагу он взял, посмотрел на подпись, спросил, кто из нас Руф, и, узнав, дальше обращался только к нему, что было правильно и меня устраивало.

Читал он с первой части и читал внимательно, и по лицу его ничего не читалось до середины третьей.

На третьей он остановился.

«Правило приведено верно?»

«Дословно», сказал я.

Он поглядел на меня в первый раз, коротко, и вернулся к листу.

Четвёртую часть он читал дважды. В первый раз пробежал, во второй прошёл по строке пальцем, и палец остановился на числе, и стоял на нём, пока Ленат считал в уме, и считал он, судя по времени, дважды.

Потом он поднял голову и задал единственный вопрос за всё время.

«Одиннадцать тысяч сосудов, откуда счёт?»

«По разрядам торга из вашего же объявления. В нём разряды перечислены, и число плательщиков по разрядам ведёт городской сбор».

«Ведёт», сказал Ленат.

Никакого сочувствия в нём не было ни на грош. Он отложил лист в правую стопку, взял чистый и стал писать, и написал он, сколько я разглядел вверх ногами, требование в весовую о представлении рабочей меры.

Уходя, я поклонился ровно так, как кланяется счётный человек от бондарной артели служащему стола продлений.

Он этого не заметил, а вот меня он заметил, и я это видел.


Встречную поверку назначили на девятый день, и за девять дней встала река.

Встала она ночью и без всякого шума, и в этом бесшумье было главное. Всю ту неделю по воде шла шуга, серая, вялая, с виду грязная, и её несло вниз широкими языками, и между языками ещё чернели промоины, и с берега казалось, что дело это долгое и что стоять реке ещё не скоро. Потом за одну ночь языки сошлись. Утром Равна лежала от берега до берега ровная и матовая, без блеска, и цвет у неё был оловянный, тусклый, ни белый, ни серый, и глазу не за что было зацепиться на всём её протяжении, потому что течения больше не показывал ни один предмет. По льду от нашего берега уже брёл человек с шестом и пробовал перед собою. Так по делу не ходят, так ходят на спор, и на берегу за ним смотрели и считали шаги.

Шума не было никакого, и к тишине этой привыкнуть оказалось труднее прочего. Пристань стоит на голосах: скрип воротов, перекличка, ругань на сходнях, вода под днищем. За одну ночь всё перечисленное кончилось разом, и слобода за стеной сделалась слышна вся насквозь, до собаки на дальнем дворе.

С баржами всё кончилось до вскрытия воды.

Бочка, которую я не продал к тому дню, лежит теперь на дворе до весны, и лежать ей четыре месяца.

Считать я это в тот день не стал. Считать я стал позже, и вышло хуже, чем я думал у реки.


Склад образцовых мер, куда мы спустились на девятый день, помещается в подвале того же ведомства, и вход в него из коридора по семи ступеням вниз.

Комната шагов в двенадцать, сводчатая, и в ней сухо, и сухость эту держат нарочно. У дальней стены стоят открытые лари с негашёной известью, известь меняют по сроку, и на стене висит доска, где отмечено, когда меняли в последний раз и кто менял. Полки тут каменные, не деревянные, ибо дерево ведёт от сырости, а камень не ведёт. На полках лежат предметы, каких я в этой державе больше нигде не видел, и не видел я их потому, что предметы эти ничего не делают: медный сосуд под холстом со свинцовой пломбой по шву, гири от малой в кулак до такой, какую поднимают вдвоём, всякая в своём гнезде и всякая под своим холстом, и бронзовый локоть, уложенный в ложе, вырезанное по его же форме. Пахнет известью и холодным металлом, и больше ничем, потому что ни человека, ни работы тут не бывает.

Держава эта считает всё и всякий день, и весь её счёт снизу доверху упирается в дюжину вещей, лежащих в сухом подвале под холстами, к которым за девять лет никто не притронулся ни разу.

За четверть часа здесь я понял про неё больше, чем в весовой, а в весовой я понял немало.

Поверку вели двое, не торопясь.

Ленат вниз не пошёл. Он остановился у верхней ступени, поглядел на семь ступеней, сказал «мне туда незачем» и остался в коридоре, и незачем ему было туда по одышке, и оба его человека это знали, и никто из троих виду не подал.

Из весовой привезли рабочий сосуд Лаберия, тот самый, по которому поверяют в городе всё. Привезли под замком, в ящике, и ящик распечатывали при нас и при письме, и всё это заняло времени больше, чем сама работа.

Работа же вышла простая до обидного, и простота её была той самой, за которую я три недели платил днями.

Пломбу с образцовой сняли, срезав свинец у шва. Налили в неё воды до края и сняли излишек по нитке, натянутой поперёк, и делали это вдвоём и молча, потому что нитку держит один, а льёт другой. Слили в рабочую и стали смотреть. Рабочая приняла всё и не наполнилась, и до края в ней остался поясок в палец шириной, и поясок этот был виден всякому, кто стоял в комнате, и никаких объяснений к нему не требовалось. Потом долили из мерного ковшика, считая ковшики вслух, записали число, вылили обе, обтёрли и повторили, потому что порядок велит трижды. Заняло всё это меньше получаса. Трижды вышло одинаково.

Рабочая мера держателя оказалась больше образцовой на четыре доли от сотни.

Больше.

Переложилось это у меня в голове не сразу: я ждал обратного.

Он не убавил меру. Он её прибавил, а объявил, что уточнил. Сосуд, который теперь мерит на четыре доли больше прежнего, показывает всякую старую бочку недомерной, и всякая старая бочка идёт на переделку либо в брак, и всякий владелец идёт платить. Прибавивший меру не крадёт зерна, ибо зерном он не торгует. Он торгует поверкой, а поверка тем прибыльнее, чем больше сосудов ей не сошлось.

Убыль в моих бочках была не в бочках.

Все три недели я считал свою клёпку и ни разу не усомнился в том, чем её мерили, а мерили её тем, что мне же и объявили верным.


Дальше пошло скучно и быстро.

Рабочую меру держателя предписали привести к образцовой в семидневный срок. Объявление об уточнении признали не имеющим силы со дня издания. Поверки, произведённые по несходной мере, объявили ничтожными, и бочки наши остались годными по прежней поверке, и никакого штрафа с нас не взяли, потому что взыскивать стало не за что.

Ленат приобщил последствие к делу о продлении, как и просили.

Наказания Лаберию не вышло никакого.

Ни выговора, ни взыскания, ни отобрания откупа: держатель ошибся в мере, мера исправлена, убытка казне нет. Бумага теперь лежит в его деле и будет прочитана зимой, когда станут решать про четвёртый срок. В деле она лежит сведением.

Тем, кто успел поверить сосуды по объявлению, денег не вернули.

Не вернули их потому, что работа была сделана: воду наливали, знак выбивали, в книгу писали. Возврат следует брать с держателя, и следует по правилу, и для этого всякому из них надлежит подать своё прошение и ждать своей очереди. Считал я быстро: полторы тысячи человек, полмонеты с души, и ни один в здравом уме не пойдёт хлопотать о полумонете.

Их деньги он оставил себе, и оставил законно.

За встречную поверку заплатили мы. Четыре монеты, вперёд, по установленной цене. Взыскать их с держателя можно по прошению, и прошение это я подавать не стал.


Считал я всё это в первый вечер по ледоставу, долго.

Считается тут просто, и оттого считать тошно.

За осень двор сделал около пятисот бочек, и уходит бочка в две меры по три монеты, что даёт полторы тысячи монет обороту, то есть семь с половиной весов. Прибыли в этом ремесле пятая часть в хороший год и меньше в обыкновенный, и на всех троих выходило весов до полутора, из которых моя доля составляла полвеса.

Полвеса, сто монет.

Ровно сто монет я держал в руках в начале осени, пятью столбиками по двадцати, и отослал обратно, потому что их некуда было деть.

Вышло же вот что. Три недели легли на последний месяц навигации, в самую его середину, и за эти три недели не продано ни одной бочки, ибо непроверенную тару в оборот не берут. Сто шестьдесят две штуки, которые ушли бы по осенней цене, уйдут теперь по весенней, а весенняя ниже, ибо весной тару делают все.

Осталось: дуб в запасе, двор, люди, доброе имя у трёх приказчиков и четыре монеты убытка на пошлине.

Прибыли не осталось нисколько.

Победа моя была полная. Я выиграл всё, чего просил, выиграл по правилам державы и не заплатил ни одной взятки, и человек, сделавший ход против меня, к весне будет мерить моей мерой. Стоила эта победа трёх недель и всей осени.

Тут я и записал то, что стоило записать, и записал в словесную половину листа, а не в числовую.

Побеждать надо реже, чем хочется.

Ниже я приписал, отчего.

При дворе выигрывают даром. Там за твою победу платит проигравший, а ты тратишь час и чужое имя. В деле платишь ты. Всякая тяжба идёт из того же кармана, из которого идёт работа, и три недели тяжбы обходятся в три недели работы, а приносят ноль. Отсюда простое. Считать надо цену выигрыша, и считать её прежде самого выигрыша. Дело, которое побеждает всех, кто на него посягнул, разоряется на четвёртой победе.

Ни один придворный этого не знает, потому что при дворе такого счёта нет.


Оставалась одна мысль. Пришла она через день после того вечера, из подвала.

Медный сосуд под свинцовой пломбой верен. По нему поверили рабочую меру держателя, по рабочей поверяют весы и бочки, по бочкам считают хлеб, по хлебу пишут сводку, по сводке судят уездных. Всё это стоит одно на другом и стоит крепко.

А сам он верен по чему?

Ни по чему.

Верен он оттого, что он первый, и другого основания у него нет никакого. Всякая вещь называется большей или меньшей только рядом с другой вещью: два предмета кладут вместе и говорят, который тяжелее, а один предмет, взятый сам по себе, не тяжелее и не легче ничего и вообще никакой величины не имеет, покуда рядом с ним не положили второй. Медный сосуд в подвале класть не с чем. Второго такого в державе нет и не заведено, и не заведено нарочно, ибо единой меры в империи не существует вовсе: в Кэсоне свой сосуд, в Остии свой, они между собою не сходятся, и никого это не занимает, потому что сравнивать их некому и незачем. Стало быть, вопрос о том, верен ли он, поставить нельзя. Вопрос этот не к чему приложить.

Он не верен и не неверен. Он объявлен.

Постоял я на этом и пошёл дальше, потому что дальше идти было недалеко.

Роспись верна оттого, что она роспись. Разряд верен оттого, что он поставлен. Уездный виноват оттого, что заключение так прочло, а заключение прочло так оттого, что писано по графам, а графы заведены оттого, что кто-то однажды их завёл и никто с тех пор не спрашивал, по чему сверены сами графы.

Всю осень я воевал за четыре доли от сотни и выиграл.

Уездный при второй станции недобрал сорок девять долей от ста и взял шесть лет.

Разбирали и то и другое одним способом: числом против числа, бумагой против бумаги, и в обоих случаях сверху лежала вещь, которую никто не сверял.


К концу той недели делать в слободе стало нечего.

Двор перевели на зимнее: Курций с двумя людьми правит клёпку и вяжет заготовку впрок, горн топят через день, ларь у ворот стоит пустой, потому что бросать нечего. Руф считает раз в неделю и приносит счёт, и в счёте одни расходы. Тары никто не спросит до вскрытия воды.

Вечером я раскрыл лист и стал смотреть, что у меня осталось несделанного.

Числовая половина была в порядке вся.

В словесной, третьей строкой сверху, стояло писанное в конце лета: сорок писем, домовый стол, расписка, перечень по четырём основаниям.

Начал я его на другой день после отцовской пометы и работал четыре дня, и на пятый пришла хлебная сводка, и с того дня прошло восемьдесят с лишним.

Лежит он неоконченный третий месяц.

Смотрел я на эту строку долго и понял про себя вещь, которая мне не понравилась.

Всё, что я делал эту осень, считалось. Меры, доли, бочки, монеты, дни, четыре доли от сотни. Всякое дело приходило ко мне числом, и я брал его и вёл, и вёл хорошо.

Сорок писем не считаются ничем.

Их нельзя ни сверить, ни свести, ни поверить по образцовой, и о том, вышло из них что-нибудь или не вышло, я не узнаю никогда и ни по какой строке.

Оттого они и лежат третий месяц.

Утром я пошёл в домовый стол и потребовал расписку обратно.