Бумага пришла на девятый день после того, как человек с рейкой постоял у наших ворот.
Принёс её Руф вместе с обыкновенным счётом и положил сверху, и по тому, как он её положил, я понял, что он её прочёл и понял всё раньше меня.
Объявление городской меры веса и вместимости, к сведению торгующих и работающих в городе Равенне и в слободах при нём.
Мера уточнена по образцу. Поверка сосудов и гирь производится в весовой у нижнего моста в дни, назначенные по разрядам торга. Сосуд, не сходящийся с поверенным, к обороту не допускается со дня объявления. За держание в обороте непроверенного либо несходящегося сосуда взыскивается по три монеты за единицу.
Ниже стояли разряды, дни и знак, и знак был тот самый.
Прочитал я это дважды, второй раз медленно, и во второй раз обратил внимание на слово, которое в первый пробежал.
«Уточнена».
Не переменена. Не установлена заново. Уточнена, то есть приведена к тому, чем она и была всегда, и всякий, кто с ней не сходится, не пострадал от перемены, а обнаружился.
Считать я сел в тот же час и считал недолго, потому что считать было нечего.
На дворе стояло готовыми сто шестьдесят две бочки под зерно и под соль. Сданных с осени, которые ходят по пристаням с нашим клеймом, набиралось около трёхсот сорока.
Три монеты за единицу.
Полтысячи сосудов с лишком, и выходит по счёту тысяча пятьсот монет, то есть семь с половиной весов серебра. Всё, что стоит за этой артелью, считая дуб на дворе, железо, готовое и мой счёт у Гнея, тянет на полтора веса. Штраф выписан впятеро против того, чем можно ответить.
Штраф этот, разумеется, никто платить не станет, потому что никто и не собирается его взыскивать.
Грозят им затем, чтобы всякий пошёл поверяться, а поверка стоит по половине монеты с сосуда, и на эти полмонеты всё и рассчитано. Триста сорок сданных бочек не мои: за них платит тот, кто их купил, и, расплачиваясь, бранит не весовую, а бондаря, который продал ему тару, не сходящуюся с мерой.
Свои сто шестьдесят две я обязан поверить сам и прежде продажи.
Восемьдесят одна монета. Деньги дурные, но они есть.
Дурны они тем, что отдать их мало. Пошлину платят и идут дальше, поверка же судит, годится ли вещь. Сколько моих бочек ей годится, я в тот день не знал.
Курций выслушал и сказал одно слово, и слово было слободское, телесное и короткое, и при дворе такого не говорят вовсе, там губят иначе.
Потом он взял рейку, поверенную у той же весовой три года назад, и промерил четыре бочки из ближнего ряда.
«Сходятся?»
«Две».
«А прочие?»
«Прочие на палец».
Спрашивать, отчего на палец, я не стал, ибо ответ знал с прошлого месяца, от него самого. Дуб разный. Клёпка идёт где двадцать две, где тридцать. Мастер берёт рукой, покуда не сойдётся, и рука его держит меру вернее любой рейки, но с допуском в две-три доли от сотни, который никогда никого не занимал.
Старая мера этот допуск покрывала.
Уточнённая покрывает его вдвое хуже, и мне достаточно было промерить ещё десяток, чтобы увидеть, куда пошло уточнение и на сколько.
Мера убыла на четыре доли от сотни.
Убыль в четыре доли не заметит ни один покупатель зерна и ни один продавец. Заметит её только тот, у кого сто шестьдесят две бочки, сделанные по прежней мере, и из них шестьдесят с чем-то теперь не сходятся, и всякая из них не сходится в свою сторону и на свою малость.
К Гнею я пошёл на другой день за помощью, и вот тут я в первый раз за осень услышал от него «нет».
Он не смеялся, лука не ел и слушал, отклонившись назад, весь.
«Кто держит меру?»
«Лаберий».
Имя это я услышал впервые и отложил в голове туда, где держу имена людей, с которыми предстоит иметь дело долго.
«Что он такое?»
«Откупщик. Держит городскую меру третий срок, то есть девятый год. Задаток вносит вперёд и вносит большой, и ведомство его продлевает, потому что платит он в срок».
«Сколько ему дать?»
«Не дам», сказал Гней.
«Я не спросил, дадите ли вы. Я спросил, сколько».
«А я не про деньги. Денег он возьмёт, и возьмёт немного, монет тридцать, и поверит тебе всё в один день без очереди».
«Тогда в чём затруднение?»
Он объяснил в три фразы, стоившие всего, что я на нём заработал.
Мера уточняется не в последний раз. Уточнят её через год и через два, и всякое уточнение станет для меня тем же самым разговором и той же тридцаткой, и тридцатка со временем сделается пятьюдесятью, ибо человек, заплативший однажды, объявил тем самым, что платить может. Второе: платит не Гней и не я, платит Руф, потому что имя в бумагах его, и через два года у Лаберия будет в руках человек, а не бочки.
«А третье?»
«Третье моё. Я живу с пристани. Пристань он весит всю. Я ему заплачу за тебя, а он про меня запомнит, что я плачу».
Возразить было нечего, и я не возражал.
Вышел я от него злой, и злость эта оказалась незнакомой.
Обиды в ней не было ни капли. Не было и страха, потому что терять мне лично нечего: я не разорюсь, меня не опишут, я вернусь во дворец, и там мне подадут ужин. Была чистая деловая злость на человека, который сделал ход, и ход этот хорош, и я его не предвидел, хотя обязан был.
В весовую я пошёл сам. Выбрал четверг: у них в этот день мелкий торг и слобода.
Стоит она у нижнего моста, каменная, низкая и длинная, и в ней одна дверь для входящих и вторая для тех, кто вносит.
Внутри холодно и светло. Свет идёт из-под кровли, где вместо окон во всю длину стены нарочно оставлена щель, чтобы свет падал на весы сверху и ровно, и чтобы никто не мог стать между светом и коромыслом. Помост посредине, на помосте большие весы, и коромысло у них в полтора роста. По левой стене на четырёх полках стоят сосуды: медные, лужёные изнутри, от малого в пригоршню до большого, в который войдёт человек по пояс. По правой в лари уложены гири, и лари заперты, и на всяком ларе висит доска с числом. В дальнем конце, за низкой оградой, стоит шкаф, и шкаф этот заперт на два замка, и висит на нём холст, и по холсту читается, что за ним стоят образцовые, а не рабочие.
Очередь идёт вдоль левой стены и в четверг идёт от двери до помоста и загибается.
Стоял я в ней час с четвертью и за час с четвертью выучил больше, чем за девять дней счёта.
Поверяют, сколько поверщик успевает, и быстрее тут не бывает, потому что поверщиков двое, а сосуд надо налить, слить, обтереть, сверить, выбить знак и записать в книгу, и на всё это уходит времени сколько уходит. Никто никого не задерживает. Никто никому не отказывает. Всякий человек в этой очереди получит своё непременно и получит по правилу.
Вопрос единственно в том, в какой день.
Вот тут я и увидел ход целиком, и он оказался лучше, чем я думал вчера.
Меня не разоряют штрафом. Штраф только шумит, и под этот шум все идут к двери. Меня ставят в очередь, совершенно законную, где всякий равен всякому, и никто в этом городе не докажет, что его держат нарочно, ибо держат его наравне с прочими.
Сто шестьдесят две бочки при двух поверщиках, при том что в четверг они берут слободу, а слобода в четверг стоит от двери и загибается.
Река встанет через три недели.
После ледостава тара не нужна никому до вскрытия воды, и товарищество наше кончается само собою, и на дворе останется сто шестьдесят две бочки, которые до весны рассохнутся, потому что дуб без воды и без груза за зиму ведёт.
Он отнимает у меня три недели, и трёх недель довольно.
Лаберия я увидел в тот же четверг, и увидел не по своей воле.
Он вышел из-за низкой ограды, прошёл вдоль очереди и остановился у весов посмотреть, как поверяют чужую гирю, и постоял минуту. Лет ему за пятьдесят. Сухой, невысокий, в тёмном платье хорошего сукна без всякой отделки, и руки у него в чернилах на двух пальцах, как у канцелярского человека.
На меня он посмотрел один раз, и узнал он во мне только человека, стоящего в очереди без сосуда.
«Ты по чему?»
«По тарному делу, за старшего счётного. Артель Руфа со слободы».
«Сто шестьдесят две», сказал он.
Число он назвал раньше меня, верно и ровно, как вес с коромысла.
«Сами считали?»
«Мой человек считал в конце прошлого месяца. Он ходил и смотрел, у кого сколько стоит, потому что мне надо знать, сколько работы придёт по объявлении. Иначе я не знаю, скольких поверщиков ставить».
Ответ был совершенно правдив и объяснял всё, и в нём не было ни одной лишней буквы, и вот тогда я его и узнал.
Он ходил и смотрел, где что стоит, чтобы поставить счёт наперёд.
Два месяца назад за рекой, на перегрузочном дворе, я делал ровно то же самое: перестал смотреть на людей и стал смотреть на то, где движение останавливается, и с того места весь двор сделался мне понятен. Разнит нас то, что он стоит в том месте, где движение останавливается по закону, и стоит там девятый год, и ему за это платят.
«Поверите нам все разом?»
«Все разом никому не поверяю. Разряды на то и заведены».
«В какой день выйдет наш?»
«Как подойдёт очередь».
Сказано было без всякого удовольствия и без нажима. Он не грозил, не намекал и не ждал, что я предложу. Он мне ответил.
Я поклонился ровно так, как кланяется счётный человек от бондарной артели держателю городской меры, и вышел.
Дальше я три дня перебирал двери и все три дня закрывал их сам.
Дверь первая: заплатить. Закрыта Гнеем, и закрыта верно, и я даже не стал возвращаться к этому в мыслях.
Дверь вторая: перебрать бочки под новую меру. Шестьдесят четыре надо расклепать, переставить донья, сузить и собрать заново, и Курций сделает это, и сделает хорошо. Восемнадцать дней его работы, и все восемнадцать он не делает ничего нового. После них перебранные идут в ту же очередь, где стоят и прочие мои сто без малого, и очередь эта короче не станет. Река встанет через двадцать один день. Дуб на замену возьмётся из запаса, запас уйдёт весь, и на весну мы войдём голыми.
Дверь третья: жаловаться. Жалобу на держателя откупа подают в тот самый стол, откуда откуп объявлен. Разряда у моей жалобы нет никакого. Бумага без разряда не отвергается: её откладывает человек, который не дочитал её до конца, и к вечеру отложенного не остаётся нигде, и спросить не с кого.
Дверь четвёртую я открыл в мыслях и держал открытой дольше, чем следовало.
Одно слово из дворца. Не приказ, не бумага, даже не помета. Достаточно, чтобы кто-нибудь в откупном ведомстве услышал, что тарной артелью со слободы интересуются, и Лаберий поверит нам сто шестьдесят две бочки за два дня и не возьмёт ни монеты.
И на этом дело кончится навсегда.
Артель, за которую однажды сказали слово сверху, перестаёт быть артелью и становится чьей-то. Спрашивать станут не «сколько стоит», а «чьё». Руфа вызовут и спросят, и Руф не соврёт, потому что не будет знать, что врать. Гней в тот же день перестанет со мною разговаривать, и перестанет правильно. Я потрачу единственное, чего у меня в этом городе много, и куплю на него три недели.
Дверь я закрыл и в тот вечер записал в числовую половину листа одну строку: цена слова из дворца, считанная в бочках, вышла шестьдесят четыре.
Руф пришёл на другое утро, без жалоб.
Принёс он два списка, писанные его рукою, крупно и медленно. За два дня он промерил все сто шестьдесят две сам и разложил их на два ряда: в одном те, что сойдутся, в другом те, что нет. Сделал он это без всякого моего слова, и правильно сделал, ибо стоять в очереди с тем, что всё равно не пройдёт, значит отдать чужому человеку день своей жизни за его полмонеты.
Счёт его сошёлся с моим бочка в бочку.
«Шестьдесят четыре перебирать», сказал он. «Курций говорит, восемнадцать дней. А поверять их после всё в той же очереди».
«Встанет».
Он постоял, сложил списки вдвое и тем же голосом, каким говорил про бочки, задал свой вопрос.
«На мне что останется?»
Вопрос был его по праву, и право это куплено один раз и за двадцать лет собственного двора.
Сказать ему я мог три вещи.
Первая: штрафа не будет, его выписали для острастки. Вторая: если товарищество закроется с убытком, убыток ляжет по вложенному, а вложил он одно своё имя и свою работу, и больше взять с него нечего. Третья: в опись его дома никто не пойдёт, потому что дома у него нет.
Все три были верные, и ни одна не была ответом.
Ответ лежал в том, что накануне вечером у меня в руках была вещь, решавшая всё за два дня и без единой монеты, и я её не употребил, и не употребил по причинам, которые касаются меня и не касаются его никак.
Сказал я вторую.
Он покивал и попросил одного: если дело станет закрываться, сказать ему за неделю, а не в день закрытия, потому что место себе он найдёт, но за неделю.
Вот это и было худшее за всю неделю.
Человек, потерявший двор за чужую барку, просит неделю предупреждения. Вся безопасность, какая у него осталась, умещалась в семь дней, и он выторговывал её у меня так же спокойно, как выторговывают день отсрочки по заказу. Сестра его с тремя живёт при нём четвёртый год, и про них он не сказал ни слова, потому что сказать о них значит просить, а просить он учиться не стал и в пятьдесят.
Неделю я пообещал твёрдо.
Вышел он, а я остался сидеть над его двумя списками, и списки были хороши, и почерк в них был крупный и трудный, почерк человека, выучившегося писать взрослым и для дела.
На пятый день после весовой я не сделал ничего и просидел не зря.
Всё, что я перебирал, было попыткой обойти меру: заплатить за неё, переделать под неё, пожаловаться на неё, надавить поверх неё. Самой меры не трогал ни один из четырёх ходов. Стояла она у меня в голове как стена, и пять дней я ходил вдоль неё.
Тогда я задал себе вопрос, которого не задавал пять дней.
Отчего его гиря верна?
Не «верна ли». Верна она или нет, я знать не могу и проверить не могу ничем: всякая проверенная вещь в этом городе проверена по ней. Вопрос стоит иначе. Всякая вещь, которая объявлена верной, объявлена таковой по сравнению с чем-то, и сравнение это где-то произошло, и кто-то его произвёл, и произвёл он его не в этой весовой.
Шкаф за низкой оградой, на два замка, под холстом.
Образцовые.
Я вспомнил Курция и пошёл к нему на другое утро, и спросил его о том, чего он не мог не знать за сорок лет ремесла.
«Гири в весовой откуда берут?»
Он подумал, потому что вопроса такого ему не задавали никогда.
«Отливают тут же, в городе. У Лаберия свой литец».
«А по чему отливают?»
«По образцовой. Она у него в шкафу лежит».
«А образцовую он откуда взял?»
Курций поставил уторник, вытер руки о фартук и поглядел на меня, будто я спросил вслух то, о чём спрашивать некому.
«Привозили. Давно, я мальчишкой был. Пришли двое с телегой, и ящик был в холсте и в шнуре, и шнур был с печатью, и распечатывали его при стариках и при письме. Тогда весовую держал не Лаберий, а старик Мамерк, и его в тот год как раз утверждали на второй срок».
«Откуда привозили?»
«Оттуда, откуда откуп даётся».
Постоял я после этого у ворот, наверное, полчаса.
Пять дней у меня был частный человек, который поставил меня в законную очередь. Теперь у меня был частный человек, который девятый год держит откуп, и держит его от людей, выдавших ему запечатанный ящик, и людям этим он вносит задаток, и у них он просит продления, и продление они дают либо не дают.
Гиря его верна по ящику.
Ящик не его.
Лежит ли нынче в шкафу за низкой оградой то самое, что вынули из ящика при стариках и при письме, я не знаю и узнать в весовой не могу. Человек, при котором ящик распечатывали, давно умер, и шкаф с тех пор перешёл в другие руки дважды.
Зато я знаю, у кого спрашивать, и знаю, что спрашивать надо не о моих бочках.
Вечером я послал Нева к Гнею с одним вопросом, и вопрос был короткий: как называется стол, где Лаберию продлевают откуп, и кто в нём сидит.