Стояли мы после переклички ещё с четверть часа.
В эту четверть часа не делалось ничего. Конвойные сходились к головным саням и расходились, у саней спорили про постромку, вдоль строя прошли с доскою и пересчитали снова, и считали в третий раз за утро. Строй стоял.
Стоять на морозе без дела хуже, чем идти.
Знает про это всякий, кто стоял, а я узнал в то утро.
Подошёл ко мне тот конвойный, который ночью тёр мне ногу.
Он нёс свёрток под мышкой и бросил его мне, и я его не поймал.
Ловят двумя руками.
«Надень».
Свёрток я разворачивал долго, на снегу, сидя на корточках.
Лежал в нём бушлат, стёганый, казённого серого сукна, с завязками вместо пуговиц, и шапка с завязками же. Бушлат стоял колом и держал форму сам по себе, как держит её выстиранное на морозе бельё, и разгибать его пришлось через колено, и разгибался он с треском. Под левой мышкой шёл разрыв в ладонь длиною. Вата из разрыва вышла и смёрзлась в комок, сукно вокруг темнело на две ладони во все стороны, и темнело оно не от грязи. Я его потрогал. Потом понюхал.
То, чем от него пахло, я знал по деревне на гребне и узнал сразу.
Кровь на сукне в такой мороз не пахнет ничем, покуда её не отогреешь.
Я её отогрел собою к третьему часу ходу.
«Чей?»
«Ничей. Казённый».
«С мёртвого?»
«С мёртвого».
Он сказал это без всякого выражения и сказал больше, чем я спрашивал.
Стоять ему было холодно, а говорить теплее.
«Их двое было за одиннадцать дней. Сапоги ушли на станции, а бушлаты я везу назад. Бушлат казённый и сдаётся по счёту».
«Отчего мне даёшь?»
«Замёрзнешь, мне писать».
Завязки я затянуть не смог.
Правая рука держала, левая не держала ничего, и пальцы на ней я видел глазами, а согнуть их не умел. Провозился я, я думаю, минуту.
Сосед мой справа отвёл мои руки и затянул завязки сам, все четыре, снизу вверх, и затянул туго.
«Руку под низ убери», сказал он. «Под бушлат, к телу. Ходить будешь без неё».
«Спасибо».
«Ряд», сказал он.
Объяснять тут было нечего.
В ряду нас было пятеро, и стоял я четвёртым.
Про ряд надо сказать сразу, ибо от него в тот день зависело всё.
Этап идёт по пятеро, и пятёрка отвечает целиком. Отстал один, встают пятеро. Колонна их не ждёт, и нагонять её приходится бегом, а бег на таком морозе стоит человеку вдвое против шага. Кто не нагнал, того считают особо, и считать особо тут умеют одним способом. Никто в этом ряду друг другу не родня и не земляк, и собрали их у ворот пересыльного двора по счёту, как считают дрова в поленнице. Держатся они вместе оттого, что развязать их нельзя.
Устройство такое я видел прежде и видел дважды.
В квартале за дворцовой стеной народная группа отвечает за своих, и за побег одного понижают разряд всем, и сосед доносит на соседа раньше, чем это сделает власть. В деревне на гребне сход отвечал за двор, а двор за человека. Держава эта не выдумала ничего нового ни разу и выдумывать не собиралась. Она умеет одно: разделить людей на малые числа и сделать всякое малое число ответственным за себя, и дальше оно стережёт себя само, бесплатно и лучше всякой стражи.
В квартале за это платят разрядом.
Тут платят верстою.
Тронулись мы по серому, и как тронулись, я не заметил.
Не было ни команды, ни свистка. Головные пошли, и через три ряда пошли мы, и я сделал первый шаг тогда, когда меня подтолкнуло сзади.
Спросил я на первой версте у ближнего конвойного.
«Далеко?»
«Дойдём».
Другого ответа мне не дали и потом, и спрашивать я перестал.
Считать я, однако, не перестал, потому что не умею.
Вышло у меня вот что. Управление округа стоит от Кимгана-четвёртого в двух днях дорогой и в одной ночи льдом, то есть по льду вёрст семь и сколько-то поверху. Вынесло меня ниже перехода вёрст на двенадцать. На какой берег меня вынесло, я не знал и в то утро не спросил, и сложил я эти числа так, как складывает их человек, которому нечем их проверить. Положил я восемнадцать. Пеший человек по накатанному идёт четыре версты в час, и я это знаю точно, потому что считал перегоны восемнадцать дней подряд и ни разу не ошибся больше чем на четверть часа.
Восемнадцать вёрст на четыре версты в час дают четыре часа с половиною.
Шли мы двенадцать.
Ошибку свою я разобрал после, и разобрана она была неверно.
Я решил тогда, что ошибся в числе вёрст.
Первый час дался легко, и я это запомнил отдельно.
Мороз стоял тот же, что ночью, ветра не было вовсе, снег скрипел сухо и коротко. Бушлат держал тепло, первое за сутки, и от него у меня пошли слёзы и замёрзли на щеках коркой. Впереди качались две спины, справа сопел мой сосед, слева шёл тот, который раздавал хлеб, и шаг у всех выходил один, ибо иначе в ряду не пойдёшь.
Подумал я в тот час, что дойду.
На втором часу у меня развязалась бечева.
Про ногу надо объяснить, иначе дальнейшее непонятно.
Сапог у меня был один, правый. Левую ступню я обмотал двумя парами портянок в четыре слоя и обвязал бечевой крест-накрест, и держалось оно, покуда я стоял. При ходьбе портянка ползёт всегда, и у обутого человека её держит сапог, а у меня не держало ничего, кроме бечевы, и бечева садилась на снегу и распускалась. Первый раз я этого не почувствовал. Двух пальцев на той ступне у меня не было со вчерашнего, а прочие шли толчками боли, и в толчках я не различал, что там делается с обмоткой.
Понял я по походке.
Нога стала ставиться косо, и качало меня вбок, и я шагнул на соседа.
«Стой», сказал он.
Встал он сам, и встали остальные, и встали разом, и я понял, что они это делают не в первый раз.
Мотал я бечеву стоя, на одной ноге, держась за плечо переднего, и мотал её правой рукой, потому что левая лежала под бушлатом и не годилась ни на что. Вышло криво.
Простояли мы, я думаю, полторы минуты.
Колонна ушла вперёд на десяток шагов, и мы её нагоняли бегом, и бежать я не мог, и меня тащили под руки двое.
Никто нас не тронул, и никто ничего не сказал.
«Вечером перемотаешь», сказал сосед, когда мы встали в ход. «Утром мотай сухое и мотай туже. Сырое мотать нельзя».
«Понял».
«Косс», сказал он.
Имя своё он назвал между двумя вдохами, и я после думал, отчего именно тут.
Думаю, оттого, что я встал вместе с ними и не стал спорить.
Третьим в ряду шёл Флакк, и он раздавал хлеб.
Раздавал он его потому, что имел голос и умел считать до шестидесяти двух, а больше в этом деле ничего не требуется. Лет ему было под тридцать. Первый в ряду шёл молча и шёл с закрытыми глазами, и открывал он их раза три в час, чтобы поправить направление, и за весь день я не услышал от него ни слова.
Вторым в ряду шёл Лонг.
Лонга вели.
Разглядел я это на третьем часу, когда рассвело совсем.
Ростом он был выше всех в колонне на голову, и рост этот его и губил, потому что длинного человека мороз берёт скорее: у него больше поверхности и меньше на ней всего прочего. Шёл он сам, но шёл неверно, и Флакк держал его за рукав и вёл его этим рукавом, как ведут слепого. Голову Лонг нёс опущенной. Шапка у него была своя, суконная, не по морозу.
«Давно его так?»
«Третий день», сказал Косс.
«Что с ним?»
«Ничего с ним. Кончился».
Слово он употребил такое, каким говорят про лошадь или про свечу, без жалости и без насмешки.
«Он кто?»
«Лодочник. С Поречья», сказал Косс. «Перевоз держал».
«За что взяли?»
«Перевозил».
«У него сын на четвёртом», сказал Флакк, не оборачиваясь. «Второй год. Он третий день оттого и идёт».
Свёл я эти два известия только к полудню.
Через перевоз на большой реке за десять лет пройдёт всякий, кто шёл, и лодочника можно спросить за любого из них. Перевоз тут, однако, был поводом. Причина стояла двумя годами раньше: сына взяли первым, и с того дня двор его отца стоял в родовой росписи иначе, чем стоял прежде, и дальше повода искать не надо, он подбирается сам. Перевоз годился не хуже всего прочего.
Разряд в этой державе ставят по худшему в родне и среднего не берут, и правило это я знал наизусть два года и до того дня ни разу не видел, как оно идёт по дороге на своих ногах.
На пятом часу в колонне впервые за утро заговорили.
Говорил один, и говорил он громко, и голос шёл от третьего ряда впереди нашего.
«Начальник. Дозволь сказать».
Конвойный, шедший сбоку, повернул голову и не остановился.
«Говори».
«Я Рулл, с Нижнего Поречья, двор Руллов, четвёртый от часовни. У меня брат Марк. Брали его, а взяли меня, потому что он был на сплаве, а я был дома. В списке у вас стоит двор Руллов, и имя стоит Марк, а иду я».
Выговорил он это ровно и в один выдох, и по тому, как он это выговорил, я понял, что говорит он не в первый раз и не в десятый.
«Дальше», сказал конвойный.
«Писаря на пересыльном звать Ветурий. Он записывал. Я ему говорил при двоих. Двоих зовут Пакувий и Салоний, оба с Поречья, оба в этой колонне, и оба скажут».
«Стало быть, скажут».
«Так спроси их, начальник».
Конвойный не спросил.
Он прошёл ещё шагов двадцать рядом с ним и после отстал к саням, и всё.
Старший подъехал через минуту, поравнялся с Руллом и поехал рядом, и доска у него была под мышкой.
Слушал он с полверсты.
Рулл рассказал ему то же самое и рассказал подробнее: назвал число, когда брали, назвал, в чём был брат и в чём был он, назвал, что у брата на левой руке нет двух пальцев с самого детства, а у него все, и предложил показать руку.
Старший руки смотреть не стал.
«Второй разряд у тебя или третий?»
«Третий. У брата третий».
«И статья брата».
«Брата».
«Так тебе и разбирать нечего», сказал старший. «Ты по бумаге он и есть».
Помолчал он и прибавил без злобы, и я думаю, что он в ту минуту говорил правду, какую знал.
«На четвёртом писарь есть. Дойдёшь, подашь. Может, и разберут».
«Я на пересыльном подавал».
«Ну вот и на четвёртом подашь».
Он отъехал.
Рулл прошёл ещё сколько-то молча и после сказал в спину, негромко и уже ни для кого.
«У меня жена там одна осталась».
В колонне не повернулась ни одна голова.
Шёл я тремя рядами позади и слышал всё от первого слова до последнего.
Человек этот говорил правду, и правда его проверялась в один день. Двое свидетелей шли в двухстах шагах от него. Писарь с именем сидел на пересыльном дворе, в четырёх переходах. Рука без двух пальцев росла у другого человека, и увидеть её мог бы всякий, кто взял бы себе труд посмотреть.
Смотреть её не станет никто и никогда, и причину я знал наизусть, ибо мне её объяснили накануне, у костра, спокойным голосом и без единого лишнего слова.
Проверить Рулла значит написать, отчего в списке стоит одно имя, а идёт другой человек.
С такой бумаги начинается дело.
Правда Рулла стоит дороже его неправды, и цена у обеих считается в строках.
Шёл я и думал о том, что вчера ночью я разобрал то же самое и потому молчал.
Разобрал я верно.
Иду я в чужом имени, и сыт вчера был чужим хлебом, и бушлат на мне с мёртвого, и живу я нынче оттого, что не сказал того, что говорит этот человек.
Шёл он в трёх рядах впереди меня до самых ворот, и я смотрел ему в спину.
Привал был один, и был он в шестом часу.
Колонну свели с накатанного и поставили. Садиться не давали. Конвойные обошли ряды и подняли двоих, которые сели, и подняли без крика, просто взяли под мышки и поставили, и один после стоял, покачиваясь, а второй не стоял, и его держал сосед.
Отчего сидеть в снегу на таком морозе обходится человеку дороже, чем стоять, я разобрал восемь дней назад, с саней, глядя на чужую колонну.
Разобрал я верно.
До первого тепла оставалось шесть часов, и знали это конвойные, и не знал никто из нас.
Дали кипятку.
Кипяток везли в бочонке на вторых санях, и разливали его в жестяную кружку, и кружка была одна на ряд, и пили по очереди, и всякий отпивал глотка по три, и Флакк следил, чтобы никто не отпил больше. Кружку он подал сперва Лонгу.
Лонг выпил и вернул её, не поднимая головы.
Хлеба на привале не давали, и хлеб на этапе дают вечером, и вчерашний кусок я съел вчера.
Стояли мы четверть часа, и за это время я перестал чувствовать правую ступню, обутую.
Лонг упал на девятом часу.
Упал он не сразу и падал долго, и я успел увидеть, как он падает, и увидеть это было хуже, чем если бы он рухнул.
Сперва он стал отставать в шаге, и Флакк потянул его за рукав, и он подтянулся. Через сотню шагов он стал заносить ноги вбок. Ещё через сотню он пошёл, наклонившись вперёд, и наклон этот держал его на ходу, как держит бегущего, и я понял, что он уже не идёт, а падает, и падение его растянуто на шаги, и остановиться ему было нельзя: стоял он на этом наклоне.
Потом он встал на колени.
Потом сел на пятки и опустил голову к самому снегу, и так остался.
Колонна обтекла нас с двух сторон и пошла дальше.
Наш ряд встал.
Двое конвойных из хвоста остановились в десяти шагах и молча стали ждать.
«Подымай», сказал Флакк.
Косс не тронулся.
«Он третий день», сказал Косс. «Нынче четвёртый».
«Подымай».
«Не понесу».
Флакк наклонился и взял его под мышку один, и потянул, и не поднял.
Тут я и сказал то, что сказал.
Сказал я это не затем, чтобы его оставили, и не затем, чтобы подняли.
Причин было три, и все три негодные.
Я сосчитал. Я считаю вслух, когда устаю. И за сорок пять лет прежней жизни и за два года этой я не удержался ни разу.
«В нём пуда четыре. Нести его вдвоём на весу можно версту, ну полторы. До ворот три часа. Через версту ляжет тот, кто несёт».
Косс посмотрел на меня.
Смотрел он как на человека, сказавшего вслух общеизвестное, и ни благодарности, ни злости в лице у него не стояло.
«Слыхал?» сказал он Флакку.
Флакк меня не слушал.
Он сел на корточки перед Лонгом, взял его за ворот обеими руками и встряхнул, и голова у Лонга мотнулась.
«Лонг. Ворота видно. Ворота за поворотом».
Ворот за поворотом не было.
До ворот было три часа, и Флакк это знал не хуже меня.
«Бери с той стороны», сказал он мне.
Взял я с той стороны.
Про то, как несут человека вдвоём, я знал из книг и не знал ничего.
Берут его руки и кладут себе на плечи, и держат за кисть сверху, а свободной рукой обхватывают под ребро. Правая рука у меня работала, левая лежала под бушлатом, и оттого я встал справа от него и держал его правой, и кисть его в моей руке была твёрдая, как деревяшка, и не гнулась. Ноги у него шли. Шли они сами и шли по воздуху, короткими толчками не в такт нашим, и оттого нас обоих водило. Голова его лежала у меня на плече, лицом к моей шее.
Весил он не четыре пуда.
Весил он больше.
Человек, которого несут, не помогает и мешает.
Прошли мы так шагов двести.
За двести шагов я узнал про его дыхание больше, чем знал про чьё-нибудь за две жизни.
Оно шло мне в шею, между воротом и ухом, коротко, с задержкой после каждого третьего раза, и я эту задержку считал и не мог не считать. От дыхания у него на вороте намёрзло, и намёрзло и у меня на шее, и кожа под этим прихватилась, и я её после отдирал вместе с воротом.
Считал я так: раз, два, три, пусто.
Раз, два, три, пусто.
На третьей сотне шагов стало легче.
Обрадовался я этому раньше, чем понял.
Легче стало оттого, что кончилось дыхание.
Понял я шагов через двадцать, и понял по шее, на которой перестало быть влажно.
Потом пошла голова.
Она съехала у меня с плеча вперёд и повисла, и я её подхватил щекою и не удержал, и она мотнулась в другую сторону. Кисть в моей руке осталась такою же. Она и раньше не гнулась. Ноги шли ещё два шага и после перестали, и вот тогда он и сделался тяжёлым по-настоящему, и я сел вместе с ним, потому что удержать его одной рукой я не мог.
Сел я в снег, и он на меня.
Флакк опустился с той стороны и стоял на коленях, и держал его за плечо, и держал долго.
«Ну», сказал Косс.
Лежал Лонг на боку между нами.
Рот у него был открыт, и на верхней губе и на подбородке стояла корка от дыхания, белая, толстая в палец, и наросла она за эти дни, а не за эти минуты. Глаза были прикрыты, но не совсем, и между веками виднелось. Пальцы правой руки, той, которую я держал, остались согнутыми так, как лежали в моей ладони.
Снял я шапку.
Снял я её потому, что так делают, и понял через секунду, что делаю глупость, и надел обратно, и всё это заняло секунды три.
Ни один человек этого не заметил.
Подошли двое конвойных, и один из них был тот, который дал мне бушлат.
Он присел, приложил два пальца под челюсть Лонгу и подержал, и подержал он их сколько надо.
«Всё», сказал он.
Второй пошёл к саням.
Бушлат с Лонга сняли тут же.
Снимали его вдвоём, и сняли за полминуты, и снимать с окоченевшего трудно, а он ещё не окоченел, и оттого вышло быстро. Развязали завязки, приподняли, потянули с плеч и вывернули рукава. Под бушлатом на нём была рубаха и что-то бурое поверх рубахи, и я не разобрал, что.
Бушлат свернули и унесли в сани.
В те самые сани, откуда утром принесли мой.
Тело положили на вторые сани, поверх бочонка с кипятком, и привязали поперёк одной верёвкой.
Сын его был в ту минуту от нас в трёх часах ходу и не знал про это ничего.
Никто из наших к саням не подошёл.
«Не бери ничего», сказал мне Косс. «У ворот обыск».
«Я ничего не брал».
«Вижу, что не брал. Я говорю, чтоб и не думал».
Пошли мы дальше, и в ряду нас стало четверо, и ряд не переставили.
Нагоняли мы колонну с полверсты.
Шли мы скоро, и двое конвойных шли с нами, и не тронул нас никто.
Число этапа от всего этого не переменилось ни на единицу.
Утром старший вышел с шестьюдесятью двумя, и вечером он сдал шестьдесят два, и в шестидесяти двух один лежал на санях, и графа сошлась в обе стороны без остатка. Умерший закрывает графу, а пропавший не закрывает её ничем, и объяснил мне это конвойный другой колонны восемь дней назад, с саней, и я тогда вывел из его слов устройство и остался доволен выводом.
Нынче я нёс это устройство на плече двести шагов и отдирал его потом от шеи вместе с воротом.
Вывод был тот же.
Стоил он в первый раз ровно ничего.
Про свой счёт скажу отдельно, ибо дальше без него нельзя.
Число я назвал верное, и сосчитал я его за три секунды, и сосчитал бы всякий, кто держал в руках ведомость по конному двору. Косс, который в жизни не читал ни одной ведомости, знал то же самое и знал точнее моего, и знал он это тремя днями раньше.
Счёт мой не прибавил в том месте ничего.
Флакк его слышал и понёс. Косс его слышал и не понёс. Лонг умер через двести шагов, и умер бы он через двести шагов и молча.
Первое, что я сделал тут своим умом, пришлось на то самое место, где ум мой не весит ничего.
Ворота я увидел в двенадцатом часу ходу, и пришли они ко мне третьими.
Первым пришёл запах, и был он тот самый, и узнал я его за версту с лишним: печи, варево, конюшня, и поверх всего кислое, каким тянет от большой поварни к концу дня.
Вторым пришёл звук.
Било. Четыре удара, пауза, ещё четыре.
Кимган-четвёртый стоит в распадке, и дорога выходит на него сверху, и оттого видно его весь и сразу.
Лежит он в длину вёрст на полторы и разделён надвое. Ближняя половина огорожена: столбы в два ряда, между столбами проволока в четыре нитки, по углам вышки на сваях, и вышек я насчитал шесть, и на трёх стояли люди. Внутри ограды длинные приземистые строения в два ряда, крыши под снегом, из крыш идёт дым, и дым идёт ровно и низко и стоит над зоной шапкой. Дальняя половина не огорожена ничем и выглядит посёлком: дома в одну улицу, поленницы, коновязь, огонь в окнах. Между зоной и посёлком лежит пустое поле шагов в триста, и через поле натоптаны тропы, и троп я насчитал четыре, и все четыре шли не к воротам, а мимо.
Правее зоны и выше её лежат отвалы.
Отвалов три, и снег на них серый, и серый он оттого, что порода, которую из-под земли вынимают, серая.
За отвалами, в стороне от всего, у самого леса, стоят под общей низкой крышей ещё строения, и к ним ведёт своя дорога, и накатана она лучше всех прочих дорог, какие я оттуда видел.
На первое января за этим лагпунктом числилось три тысячи двести семнадцать человек.
Число это я знал наизусть.
Я читал его на третий день поверки, в своде наличных составов, в холодной комнате при канцелярии округа, при двух свечах, и обвёл я его тогда ногтем и выписал к себе на обрезок, и обрезок лежал во втором отделении писарского короба и ушёл под лёд вместе с коробом.
Третий пункт моего наряда спрашивает наличный состав на первое число.
С первого февраля я в нём буду.
Последний привал был за полверсты до ворот, и на нём дали хлеб.
Дали его тут, а не за воротами, оттого что за воротами нас принимает лагпункт, а лагпункт кормит по своему счёту и со своего утра, и пришедшие вечером до утра не едят. Конвою надо сдать живых, и оттого этап кормят перед воротами, наскоро и стоя.
Раздавал Флакк.
Он резал караваи на доске, положенной на колено, резал крупно и считал вслух, и я стоял третьим от него и слышал счёт.
Насчитал он шестьдесят два куска.
Нас было шестьдесят один человек.
Хлеб режут по утреннему числу, и число это старший назвал повару в сумерках накануне, и переменять его никто не станет ради одного человека.
Флакк разломил последний кусок на четыре и раздал по нашему ряду.
Он не сказал ни слова, и я не сказал ни слова, и Косс не сказал ни слова.
Съел я его весь.
Был он вторым куском за двое суток, и был он лучше первого, и заметил я это тогда же, стоя, с набитым ртом, глядя на вторые сани, где лежало под верёвкой поперёк бочонка.
Заметил я и то, что заметил.
Ворота открыли не сразу.
Простояли мы перед ними час и десять минут, и стояли мы в строю, и садиться не давали и тут. Внутри ходили с фонарём вдоль забора и не торопились. Старший ушёл с доскою и вернулся, и ушёл опять.
Считали нас трижды.
Первый раз посчитал старший, второй раз посчитал вышедший из ворот человек в тулупе поверх кафтана, третий раз посчитали вдвоём и по рядам, и всякий ряд по команде делал три шага вперёд.
Тело сочли особо и сочли последним, и на него принимающий поглядел дольше, чем на всех живых разом.
Сошлось с третьего раза.
Потом принимающий пошёл вдоль строя со списком и стал читать имена.
Читал он не подряд, а вразбивку, потому что подряд читал уже старший.
Дошёл он до меня к концу списка.
«Каска».
«Я».
Вышло у меня в этот раз громче, чем утром.
Ворота отворили в два крыла, и мы пошли внутрь по пятеро, и наш ряд прошёл вчетвером, и никто на это не посмотрел.
Сани с телом завели следом.
Третьего дня я решил ехать на Кимган-четвёртый без объявления, и доводов у меня было два: приведённая в порядок книга не лжёт, а просто перестаёт помнить, и первичная книга лагпункта живёт неделю.
Решение своё я исполнил в точности.
Приехал я на четвёртый без объявления.