Назад Том 1 · Глава 142

Огонь я увидел с четверти версты и увидел не один.

Костров было два, и горели они на берегу, выше закраины, и между ними лежало тёмное, и тёмное это шевелилось. Понял я его не сразу. Сперва мне показалось, что там навалены мешки, и мешков этих сотня, и лежат они в два ряда, и ряды идут вдоль берега.

Потом один из мешков поднялся и пошёл к огню.

Этап ночует не так, как ночует обоз.

Обоз ставится кругом, лошадей внутрь, костёр с подветренной, и всякий знает своё место и своё дело, и делается это затем, чтобы наутро выйти. Тут никакого круга не было. Люди лежали там, где их остановили, и лежали плотно, боком к боку, потому что вдвоём и втроём теплее, и те, кому досталось ближе к огню, лежали свободнее, а дальние жались и лежали в три ряда вместо двух. Голов от огня не отворачивал никто. Между рядами оставлен был проход в две ноги. Шёл он прямо и не вилял, и по нему было видно, что его не протоптали, а оставили, и оставили нарочно, и всякую ночь оставляют такой же.

По проходу ходили.

Ходили двое и ходили медленно, и у одного через плечо висело.

Я вышел на них со льда, и они меня взяли за сорок шагов.

Первое, что они сделали, было верным.

Они не подпустили меня к людям. Один зашёл справа и остался в пяти шагах, второй окликнул и велел стоять, и я стоял. После этого второй крикнул назад, к огню, и от огня отделились ещё двое и пошли к нам.

Кричал он одно слово: «бежавший».

Слово это я услышал и понял, и понимать тут нечего.

Человек выходит ночью на этапный костёр со стороны реки, без тулупа, в одной рубахе и с одним сапогом. Всякий конвойный в этой державе прочтёт это одинаково и прочтёт верно, потому что так и выглядит человек, который ушёл и не дошёл.

Ответить я не мог.

Челюсть у меня к тому часу не работала.

Работает она на морозе хуже всего и отказывает раньше рук, и дело тут в том, что мышца на холоде теряет ход, и человек начинает говорить так, будто у него полон рот. Я попробовал сказать два слова и услышал, что вышло. Вышло не то.

Тогда я перестал.

Взяли меня под руки и повели, не грубо и не бережно.

Так носят кладь, у которой различают верх и низ. Один взял справа, другой слева, и шли они скоро, и я не поспевал, и они меня подтаскивали. У самого костра меня посадили на бревно, и один остался рядом, а второй пошёл за старшим.

Сел я и стал смотреть в огонь.


Про то, что было дальше, я напишу подробно, потому что вещь эта известна плохо и стоит того, чтобы её знали.

Человека, вынутого из зимней воды, к огню сажать нельзя.

Кровь, остывшая в руках и ногах, покуда человек шёл, стоит там и дальше не идёт, и тело в эти часы держит в середине то немногое тепло, какое у него осталось, и держит его нарочно, отдав руки и ноги. У огня сосуды раскрываются разом, и вся эта остывшая кровь уходит внутрь, и внутри делается холоднее, чем было до огня. Человек умирает у костра, в тепле, с горячим питьём в руках, и умирает он через четверть часа после того, как его спасли, и всякому кажется, что он согрелся и уснул. Слышал я это в прежней жизни, за столом, между третьим и четвёртым, от человека, который двадцать лет вытаскивал людей из полыньи. Слушал вполуха и запомнил, потому что запоминаю всё.

Конвойный, который меня вёл, посадил меня на бревно в трёх шагах от огня.

Не ближе.

Отчего он это сделал, я спросил у него позже, и он ответил, пожав плечами.

«Так ближе нельзя».

«А отчего нельзя?»

«Так не знаю. Нельзя, и всё».


Пока я сидел на бревне, мокрое с меня сняли и бросили в снег.

Дерюгу, какою накрывают клажу, дали без всякого разговора, и второй конвойный принёс овчину и накинул поверх. Сапог сняли тоже, и ногу растёрли, и растирал её человек, который знал, как это делается, ибо тёр он снизу вверх и тёр не спеша.

Тут меня и начало трясти по-настоящему.

Тряска пришла минут через десять, вдесятеро сильнее той, что была на льду.

Трясло так, что я сполз с бревна и сидел на земле, привалившись к нему спиною, и держать себя ровно не мог никак. Зубы шли беспрерывно. Дерюгу с плеч сбрасывало, и её дважды поправляли. Дышал я часто и коротко и остановить этого не умел.

После тряски пришла боль.

Боль эта приходит в кисти и в ступни и приходит тогда, когда в них возвращается кровь.

Горит она изнутри и горит ровно, без волн и без передышки, и держится с полчаса и дольше, и деваться от неё некуда, потому что она не снаружи и отнять её нечем. Всякий, кто отморозил хоть палец и отогревал его в избе, знает малую её долю и помнит, как в эти минуты хочется сунуть руку обратно в снег. Тут было десять пальцев на руках и восемь на ногах, и длилось это не минуту, и сидел я под чужой овчиной и ждал, покуда кончится, и ничего другого сделать было нельзя.

Двух я недосчитался.

Правая рука болела вся.

Левая болела до запястья, а дальше нет, и дальше её не было вовсе, и пальцы на ней я видел глазами и не чувствовал ничем.

Про эту ночь скажу одно и после не вернусь: часа полтора я не был человеком, и ни одной мысли, годной к чему-нибудь, у меня за эти полтора часа не прошло.


Старший подошёл, когда я уже мог держать голову.

Лет ему было под сорок. Невысокий, широкий, с лицом, обожжённым морозом до красноты, и в руках у него была доска с зажимом, которую он держал под мышкой, как держат все.

Он сел на корточки напротив меня и долго, секунд десять, смотрел мне в лицо.

«Говорить можешь?»

«Могу».

Вышло уже разборчиво, и я это услышал сам.

«Откуда идёшь?»

«С реки».

«С реки все идут. С какого места?»

Тут я остановился. С какого места, я не знал.

Вынесло меня течением, и сколько оно меня несло, я не считал, и берегов в темноте не видел, и шёл я после вниз по течению, и сколько прошёл, не считал тоже. Сказать я мог одно: что провалились мы на переходе и что было нас пятеро.

Так я и сказал.

Он выслушал и не переменился в лице.

«Кто провалился?»

«Двое возчиков и лошадь. И я».

«Ещё?»

«Ещё двое отстали. Они целы».

«Чей обоз?»

«Из управления округа. На Кимган-четвёртый».

Вот тут он в первый раз посмотрел не на меня, а на того конвойного, который меня привёл.

Посмотрел он на него коротко, и ничего они друг другу не сказали, и я это видел и запомнил, и разобрать тогда не смог.

«Из управления», сказал старший. «С поверкой, что ли?»

«С поверкой».

«А ты при ней кто?»

Вопрос этот я ждал с той минуты, как сел к огню, и готовил ответ полтора часа, и за полтора часа перебрал его четырежды.

Ответ у меня выходил один, и был он правдой, и никуда не годился.

Разберу его тут по порядку, потому что после этого разбора я сделал то, что сделал, и оправдываться мне нечем.

Сказать «я наследник» может всякий, и стоит это ничего, и требует не больше воздуха, чем всякая другая фраза. Проверить это стоит человека, лошади, хлеба на два дня и двух дней ходу до управления округа, и проверять пойдёт не старший конвоя, а тот, кому старший об этом доложит, и доложить придётся письменно, и всякая такая бумага открывает дело, которого ни один человек в здравом уме на себя не заводит. Цена сказанного лежит на мне, цена проверенного лежит на нём, и цены эти разнятся в сто раз.

Довод против у них готовый и готов он с первого дня службы: такое говорят.

Такое говорят в этих местах десятками. Всякий год кто-нибудь объявляет себя наследником, братом наместника, тайным ревизором, сыном покойного государя и присланным с полномочиями, и я это знал из бумаг ещё в Равенне, ибо про надзорные дела такого рода мне читали сводку.

Второе, что я мог сказать, было имя человека, который меня знает.

Гальба стоял в ту минуту на льду в семи верстах отсюда или в семнадцати, и где именно, не знал ни я, ни он, и искал он меня в проломе, а пролом лежал выше по течению. Сельвия сидела в управлении округа, в двух днях дорогой и в ночи льдом, и бумаги она сводила там же, и договорились мы об этом за сутки до того, и довод её был верный. Сальвий сидел там же и спал, и наутро он сел бы за свою подшивку и ничего бы не заподозрил до самого конца месяца, ибо уехавший на четвёртый возвращается через пять дней.

Всякое из этих имён требовало послать.

Послать значит снять человека с этапа, дать ему лошадь и хлеба на два дня, отпустить его и остаться с одним конвойным меньше на шестьдесят один рот, и всё это сделать по слову человека, который вышел ночью из реки без единой бумаги.

Третье было ждать.

Ждать я мог того, что меня станут искать свои, и искать они станут, и Гальба будет искать до весенней воды, и я это знаю про него точно.

Искать они будут на льду и под ним.

Тут, у костра, в двенадцати верстах ниже по течению, искать меня не станет ни один человек в мире, потому что вынесенный течением на такое расстояние считается утонувшим везде и всегда.

Всё это я разобрал, сидя у чужого костра, под чужой овчиной, с рукою, которой не чувствовал до запястья.

Разобрал я это за минуту, и разбор был верный.

«Я писарь при поверке», сказал я.

Соврал я в ту минуту и соврал сознательно, и записываю это первым.

Соврал я оттого, что писаря можно вернуть за два дня и без всякой бумаги, а наследника проверять не станет никто, и первый выходил мне дешевле.

Старший кивнул и записал.

Писал он на доске и писал медленно.

«Звать?»

И вот тут я замолчал во второй раз.

Имя моё в этой империи одно, и стоит оно в родовой росписи, и произносить его тут значило сказать то же самое, что я только что решил не говорить.

Другого у меня не было.

За две жизни у меня было два имени, и первое осталось в мире, которого тут нет, и назвать его было всё равно что назвать никакое.

Молчал я, я думаю, секунды четыре.

Старший подождал, посмотрел на меня ещё раз и опустил доску на колено.

Потом он сказал то, чего я в ту минуту не понял вовсе и понял после.

«У меня нынче вечером человек ушёл под лёд».

Сказал он это ровно и сказал не мне.

Сказал он это в огонь, и второй конвойный, стоявший за ним, посмотрел в сторону.

«На закраине. Между льдинами. Течение затянуло под шельф, и мы его щупали баграми до темноты и не достали».

«Достанете?»

«По весне достанем. Может, и не достанем».

Дальше он объяснил мне то, чего мог не объяснять.

Тело закрывает графу за полчаса: сдал, лекарь посмотрел, писарь поставил. Тела нет. Стало быть, пишется побег. Побег ищут трое суток, и трое суток этап стоит, и за простой спрашивают особо. Не нашли, пишут, и пишут дней десять, и десять дней он при бумаге, а бумага эта про его собственную голову.

Слова эти я слышал три недели назад, на последнем перегоне перед округом, от другого человека и в других обстоятельствах.

Тот сказал их мне походя.

Этот говорил их мне в лицо.

«Сколько у вас было?» спросил я.

«Шестьдесят два».

«А нынче?»

«Шестьдесят один».

Помолчали мы после этого, я думаю, с полминуты.

Он не предлагал мне ничего и ни о чём меня не просил. Он сидел на корточках, держал доску на колене и глядел в огонь, и человек этот в ту минуту решал свою задачу.

Потом он поднял голову.

«Ты мне не он».

«Не он».

«Ему было сорок один год, и он из третьего разряда, и родом с низовий, и я его возил одиннадцать дней и знаю в лицо». Он повернул доску и посмотрел в неё, хотя смотреть ему было незачем. «А тебе и двадцати нет, и рожа у тебя не та, и руки у тебя не те».

«Знаю».

«Ну вот и я знаю».

«Я вам сказал, что я писарь при поверке».

«Сказал».

«Вы записали».

«Записал». Он повернул доску ко мне и показал, и на доске у него шла одна строка, и я её прочёл. «Подобран на реке человек без бумаг. Вот это я и записал».

«А про поверку?»

«Про поверку не написал и не напишу».

«Отчего?»

Он объяснил мне и это и объяснил без всякой неохоты.

«Оттого, что тогда придётся писать и второе. Отчего у меня число не сошлось, и где я его потерял, и кого я нашёл вместо него. Одну строку читают. Две строки читают дважды».

«И что с того?»

«А то, господин, что читать их будут не про тебя».

Слово «господин» он сказал в первый и в последний раз, тем же ровным голосом, без всякой насмешки, и я не знаю, вышло оно у него по привычке или нарочно.

Вопросов у меня больше не было.

Разобрал я его до конца в ту же минуту.

Правда моя ему дороже неправды, и дороже она во много раз. Утопший каторжник стоит ему одну строку и один вечер. Спасённый с поверки тянет за собою дознание, показания и чужое ведомство, и ко всему этому его собственное несошедшееся число, которое в первый же день вылезет наружу и пойдёт отдельным делом. Ему выгодно, чтобы я был никем, и выгодно по арифметике.

Человек, который говорит про себя правду и не может её доказать, обходится дороже всех прочих.

Я сам пользовался этим два года и ни разу не подумал, что это работает в обе стороны.

Он сказал это и не сделал никакого движения, и это было хуже всего.

Человек, который собирается тебя купить, торгуется. Человек, который собирается тебя запугать, встаёт. Этот сидел на корточках и смотрел в огонь, и лицо у него было усталое, и никакого выражения на нём не стояло.

Я разобрал его положение за него самого и разобрал быстрее, чем он бы мне его назвал.

Списка с описанием людей в этапе не бывает.

В нём стоит имя, статья, разряд и двор, и всё. Роста там нет, лет там нет, лица там нет. Человек, принимающий этап на лагпункте, сверяет число и читает имена, и всякий, кто отозвался, есть тот, чьё имя прочли, ибо иначе проверить это нельзя ничем, а проверять никто и не собирается.

В лицо того человека знают шестнадцать конвойных этой команды.

Завтра они сдадут этап и уйдут назад, и второй раз его не увидит ни один.

«А если я скажу, кто я?»

«Скажи».

Ответил он это и посмотрел на меня в первый раз с любопытством, но и оно было усталое.

«Скажешь, и я запишу. Я всё записываю». Он постучал пальцем по доске. «Отвезу наверх, и там прочтут, и через месяц кто-нибудь поедет проверять или не поедет. А ты до месяца где будешь?»

Ответить мне было нечего.

«Вот и я говорю», сказал он и встал.

Колени у него хрустнули, и он это заметил и растёр одно ладонью.

«Ты обсохни. Поутру пойдём».

Ушёл он к своим, и больше в ту ночь я его не видел.

Никакого сговора между нами не было. Он не сказал мне ни «молчи», ни «будешь за него», ни одного слова, по которому его можно было бы после взять.

Он сказал мне, что у него было шестьдесят два.

Считать я умею сам.


Хлеб мне дали в свой черёд и дали наравне.

Раздавали его двое из наших же, то есть из лежащих, и раздавали по рядам, и всякий подставлял руки. Кусок был с пол-ладони и чёрствый, и я взял его двумя руками, потому что одной не удержал бы.

Съел я его весь и съел скоро.

Ел я в последний раз в полдень предыдущего дня.


Положили меня с краю второго ряда, у самого прохода.

Место это худшее: тут ходят, тут дует и тут холоднее всего, и всякий новый ложится сюда, и так заведено везде, и никто мне этого не объяснял.

Сосед мой слева подвинулся на ладонь и дал место. Дальше ему было некуда.

Ни он, ни кто другой не спросил меня ни о чём.


Про это надо сказать отдельно.

За сорок пять лет прежней жизни и за два года этой я не попадал ни в одно общество людей, где меня не спросили бы, кто я. Спрашивают везде и спрашивают первым делом, и я сам спрашиваю первым делом, и приём этот я разбирал в деревне на гребне и назвал его тогда прикладыванием человека к месту.

Тут не спросил никто.

Моё имя ничего им не давало, а место моё было уже видно: я лежал с краю второго ряда, и этим сказано всё, что им было нужно.


Сосед заговорил сам, один раз, и заговорил под утро.

«Сапог где?»

«В воде».

«Плохо».

Он подумал и прибавил, не поворачиваясь.

«Портянок проси. Две пары дадут, если попросишь до выхода. После выхода не дадут, и пойдёшь так».

«Спасибо».

«Не мне спасибо. Мне всё одно».


Портянки я выпросил утром и выпросил две пары, и дал их мне тот же конвойный, который тёр мне ногу.

Обмотал я ими ступню в четыре слоя и обвязал бечевой крест-накрест.

Так ходил Талл, молотильщик, и я это видел на дороге за одиннадцать дней до того, как дал распоряжение сжечь деревню, в которой его выспрашивали час с четвертью.

Шли те двое в середине пятёрки.

То есть их вели.


Ту ночь я не спал.

Спать я не мог от боли в руках, и от того, что подо мною была мёрзлая земля через дерюгу, и от того, что сосед во сне дышал мне в затылок, и от того, что всю ночь надо мною ходили. Но лежал я, и думал, и думать мне было чем, и к рассвету я додумал до конца.

Додумал я вот что.

У меня есть два имени, и оба непроверяемы.

Первое требует человека, лошади и двух дней, и по нему мне не дадут ни хлеба, ни портянок, ни места у огня, и всё, что оно мне даёт нынче, есть месяц ожидания без всего этого. Проверять его станут для себя, и станут они это делать медленно, потому что никто в этой державе не спешит открывать закрытую графу, и всякий, кто её откроет, объясняет после, зачем открыл. И есть у него ещё одно свойство, худшее прочих: человек, объявивший себя наследником и не доказавший этого в первый час, делается в глазах всякого, кто его слышал, человеком, который объявил себя наследником, и другого он про себя уже не докажет никогда и ничем.

Второе не требует ничего.

Оно уже написано на доске, кормит нынче, ведёт нынче и стоит нынче в числе. Оно не стоит мне ни одного слова, ибо сказать его придётся не мне.

Мне придётся только отозваться.

Всякий довод против второго я перебрал и все их знаю, и знаю их лучше, чем знал бы кто-нибудь другой на моём месте.

Взял человек чужое имя, и человека этого больше нет.

Взял он на себя чужую статью, чужой разряд и чужой срок, и срока этого он не читал.

Вошёл он в округ, откуда не выходят по своей воле, вошёл по бумаге, и бумага сойдётся безупречно, потому что составлял её человек, которому нужно, чтобы она сошлась.

Всё это верно.

Четыре недели назад мне показали две причины, и одна объясняла больше, а другая давала срок, меру и действие, и я взял вторую и записал, отчего я её взял.

Записал я тогда, что человек, у которого две причины, обыкновенно берёт ту, которая объясняет больше.

А я беру ту, с которой можно работать.


Подняли нас затемно и подняли быстро.

Костры разгребли и затоптали. Люди встали и стали в ряды, и становились они сами, без крика, и становились по пятеро, и ряды вышли ровные. Конвойные разошлись по местам. Старший с доской в руке не спеша прошёл вдоль строя от хвоста к голове и обратно.

Стал он с наветренной стороны, чтобы его слышали.

Небо к тому часу серело, и лица в строю различались уже все.

Начал он с головы и пошёл по списку.

Читал он имена подряд и читал их ровно, по два в минуту, и всякий отзывался одним словом, у всех одинаковым.

Дошёл он до середины.

Меня поставили в том же ряду, где я лежал, и стоял я четвёртым в своей пятёрке, и справа от меня стоял мой сосед, а слева тот, кто раздавал хлеб.

Руки я держал под дерюгой.

Левой я по-прежнему не чувствовал.

Он прочёл имя, и было оно чужое.

«Каска».

Между тем, как он его прочёл, и тем, как я ответил, прошло, я думаю, полсекунды.

За эти полсекунды я не подумал ни одной новой мысли.

«Я».