Снизу они поднимались весь день, и последние пришли в сумерках.
Прут режут по двум низинам, и до дальней от деревни версты полторы под гору, а назад та же дорога идёт вверх и с ношей. Шли они, как ходят с работы, растянувшись на четверть версты, по трое и по одному. Мужики несли пучки на плече, по два и по три. Бабы брали вязанки поменьше, за спину, в перевязи из холста. Ребятишки волокли за собою по снегу что могли, и волокли охотно, ибо за это их числят работниками и считают им долю. К темноте от низины до ворот легла на снегу ровная борозда, вылизанная до наста.
Складывали прут под навесы, стоймя и комлем вниз.
К темноте у всякого третьего двора стояла под навесом стена в человеческий рост.
Смотрел я на них от крыльца и простоял, покуда не прошли последние.
Делать мне в тот день было нечего, и вышло так в первый раз за восемнадцать дней. Тетрадь я дописал накануне, и писать сделалось не во что и незачем. Я сходил к саням, посмотрел, как увязано, и не нашёл ни в чём изъяна. Увязывали не при мне.
Выходили мы наутро.
Про выход знали все, и деревня знала тоже, и оттого вечер этот выходил у них не только торговым.
Гальба подошёл ко мне, когда стемнело совсем.
«Готово».
«Люди?»
«Знают своё».
Больше он не сказал, и я не спросил, ибо всё, что следовало сказать, я сказал ему минувшей ночью, за семь минут.
Со стола Ларция убирала одна.
Восемнадцать дней она кормила восемнадцать человек, и за восемнадцать дней я ни разу не видел, чтобы она пронесла что-нибудь в одну сторону порожняком. Ей под пятьдесят, она вдова Аппиева брата, живёт в его дворе со своими и солит на всю деревню. В горнице у неё держится порядок хозяйки, которая распоряжается в чужом доме и знает про это: ничего своего на виду, всё общее по местам.
Двенадцатого числа, за ужином, я не смог посмотреть на неё ни разу.
Нынче посмотрел.
Она заметила и обернулась.
«Хлеба вам на дорогу испечь, господин?»
«Испеките».
«Тогда я нынче и поставлю».
Она вытерла руки и пошла за мукой, и ставить ей выходило ночью, после схода, а печь она стала бы к утру.
Изба у старосты крайняя с закатного конца, и горниц в ней две, и обе большие.
Дом этот Аппиев отец ставил под сход, и перегородку между горницами сделали разборной, на шипах, чтобы вынимать её раз или два в год. Перегородку вынули к вечеру. Лавки нанесли из четырёх соседних дворов и составили у стен в два ряда, нижний и верхний, как ставят, когда садиться будет больше, чем сидеть. Столы сдвинули к дальней стене и накрывать не стали. Сперва дело.
Свету дали много и дали не лучины.
Горели четыре сальные плошки по углам и две свечи на столе, и свечи были мои, и Аппий взял их у Нумерия сам, не спросив меня, и не было в том ни нахальства, ни расчёта. У него нынче в сундуке лежал чужой задаток, и взять у этого чужого две свечи он полагал в порядке вещей.
Набились они за четверть часа.
Пришли и вправду все. Мужики сели, бабы стали за лавками и вдоль печи, старики полезли на печь и на полати, и оттуда свесились ноги в шерстяных чулках, и по этим ногам считать было удобнее всего.
Детей натолкалось человек сорок, и их не гнали, а согнали в один угол, к двери, где холоднее, и там они и сидели, и младших держали на коленях старшие.
Стало жарко на четвёртой минуте. К концу первого часа дверь в сени приоткрыли на ладонь, и по полу от двери пошёл белый холод, и в этом холоде сидели дети, и не пожаловался ни один.
Считать я начал с порога и считал входящих.
Ремесло это у меня нажито и работает само: в набитой комнате я считаю по головам верхнего ряда и по ногам, а не по лицам, и сбиваюсь редко. Тут я сбился дважды, потому что ходили.
Со второго раза я бросил и отложил счёт на конец.
Сход они открыли так, как открывают дело, у которого нет ни бумаги, ни председателя.
Аппий встал у печи, а не у стола, и стоял он спиною к теплу и лицом к обеим горницам, и с этого места его слышно везде. Он не сказал ни «начинаем», ни «тише». Он подождал, покуда затихнут сами, и затихли они не разом, а слоями: сперва мужики на лавках, за ними бабы у печи, последними дети, и на детей шикнули две или три чужие матери. Полная тишина установилась за минуту с небольшим, и не поднял голоса ни один.
Порядок этот держится на том, что всякий в горнице знает: покуда говорят, его выслушают, и оттого перебивать невыгодно.
Изложил Аппий дело коротко и изложил верно.
Господин берёт весь зимний прут и все зимние корзины, сколько выйдет до весны, одним счётом. Цена уездная, то есть против Бебия на треть больше. Треть вперёд, и треть эта нынче лежит у него в сундуке, пересчитанная при двух соседях. Вывоз господский, обоз придёт по весне. Не наплетём на задаток, вернём прутом.
Сказал он это в семь или восемь фраз и сел.
Ни одного слова в его изложении я не поправил.
Первым поднялся Секст, и поднялся он не для спора о цене.
Мужик он лет сорока, двор у него средний, и говорил он, глядя на Аппия, а не на меня, как и полагается говорить на сходе.
«А Бебий на что придёт?»
Горница согласно загудела, и я понял, что вопрос этот ходил по дворам все три дня.
Договаривал Секст хозяйственно.
Бебий берёт корзину, лозу, кожу и воск. Корзина у него первая, ради неё он и ездит, и место на уездном рынке жена его держит под корзину. Продай ему разом всю зиму, и весной ему брать нечего. А не взяв корзины, он не возьмёт и кожи, потому что порожняком через гребень не ездят.
Кожа у них главные деньги. Кожу они выделывают всю зиму и на неё живут.
«Так на что он придёт?» сказал Секст.
Довод был верный от первого слова до последнего.
Отвечал я стоя и недолго.
«Я беру одну зиму».
«Одну?»
«Одну. Нынешнюю».
Тут и решилось, и решилось быстрее, чем я думал.
Бебий уехал три дня назад, не простившись, и заметили это в деревне все. Не сказал про это вслух ни один, ни тогда, ни нынче. Сорок дворов сидели в двух горницах и знали, что скупщик с ними больше не поздоровается и что весной он либо приедет, либо не приедет.
У них нынче в руках была одна зима, а весною неизвестность, и они брали зиму.
Секст сказал, что тогда ладно, и сел.
Второй вопрос баба от печи задала через голову мужа.
«А ежели обоз не придёт?»
Вопрос вышел лучший за вечер и стоил дороже Секстова. Тут они теряли не выгоду, а работу: наплести зиму и остаться с нею на руках значит потерять зиму целиком.
«Задаток у вас».
«Задаток задатком».
«Не придёт обоз, задаток ваш и прут ваш. Обратно я с вас не возьму ничего».
Она посчитала это про себя и замолчала, и к вопросу её после никто не вернулся.
Обмана в моём доводе не лежало ни капли. Заплаченного вперёд я с них не взял бы ни при каких обстоятельствах, а распоряжение домовому столу я собирался написать в Равенне и написал бы, и обоз пришёл бы, и корзину у них взяли бы и вывезли на казённые дворы западного берега, где она расходится тысячами.
Всякое слово, сказанное мною в тот вечер в двух горницах, было правдой.
Такую работу я делаю лучше всего.
На раздел ушло два часа с лишним.
Трудность у них лежала в том, как делить. Прут дерут дети, обвод вяжут бабы и старики, лозу в низине режут мужики, и всякий двор кладёт в общую зиму не одно и то же. Двор Опекуна шестой год вяжет лучше всех и берёт на себя трудное. У Тита рук много, да половина уходит на шкуры. У Вара рук мало, зато его низинный участок ближе прочих, и режет он вдвое против дальних.
Спорили они об этом долго и всерьёз.
Первые полчаса тянули в три стороны.
Одни говорили делить по дворам, ибо по дворам делят кровли, и кровли делят двадцать лет и очереди не ломают. Другие говорили делить по рукам, и за это стояли многосемейные. Третьи, и таких было меньше всех, требовали считать пучки и класть долю по тому, кто сколько принёс.
«По дворам у нас кровли идут. И тут пойдёт».
«Кровля на дворе стоит. А вяжет не двор, вяжут руки».
«У тебя их девять, оттого и говоришь».
«Девять и есть. Девять всю зиму просидят».
Пучки Аппий отвёл первыми и отвёл одной фразой.
«Считать будем до весны, а плести некогда».
Сидел я на своём конце стола и смотрел, как они это разбирают.
За две жизни я просидел на собраниях столько, что счёт им потерял к тридцати годам, и всякое собрание, где я сидел, решало решённое до него. Я сам в прежней жизни зарабатывал этим сорок лет: писал людям речи, рассаживал их по местам, назначал, кто выступит вторым, и добивался того, чтобы зал согласился с уже подписанным и разошёлся довольным. Работа моя состояла в том, чтобы собрание ничего не решало и об этом не догадывалось.
Собрания, где решают сами сидящие, я не видел ни разу. Такого не бывает: дорого, долго и опасно всякому, кто это допустит.
Тут оно решалось в горнице.
Кончил спор Аппий своим способом.
Способ этот я видел на восьмой день, когда двое встали на один участок. Он не выбрал между тремя сторонами и не решил властью, ибо власти у него нет никакой. Он поставил вопрос иначе.
«По рукам делить будем. А руки считать по прошлой зиме».
Горница подумала и согласилась за полминуты.
Внутри лежал довод, и возразить ему было нечем. Нынешние руки никому не известны: зима не прошла, и кто сколько навяжет, будет видно в марте. Прошлая зима известна всем и известна одинаково, потому что прожили её сорок дворов на виду друг у друга.
Спорить о прошлой зиме можно, и спор этот кончается тем, что спрашивают третьего.
Так у них разбирается всё, и так разбиралось сорок четыре года, и оттого им не нужна бумага.
«Нумерий», сказал я. «Пишите».
«Что писать, господин?»
«Двор, хозяина, сколько вязало и сколько драло».
Никто в двух горницах на это не обернулся.
Аппий одобрительно кивнул мне через горницу, как кивают человеку, взявшемуся вести счёт в общем деле. Мне надлежало отчитаться домовому столу за восемьсот сорок монет, и всякий, кто платит такие деньги, обязан показать, кому он их отдал. Деревня понимает это лучше меня. Она всю жизнь смотрит на проезжих, у которых при всяком расходе сидит писарь.
Нумерий придвинул чернильницу и обмакнул перо.
Начали с дальнего конца улицы, потому что по улице тут считают всё.
Шло это так.
Аппий называл двор, двор отзывался, хозяин говорил своё число вслух, и число это проверял не он и не Аппий, а горница. Горница знала всё.
«Опекунов двор».
«Вязало четверо, драло двое».
«Трое вязало. Бабка с осени не садится».
«Трое», сказал Опекун, и Нумерий перечеркнул.
Ошибку в свою пользу поправляли немедленно и поправляли без обиды, потому что всякий знал: на его дворе поправят и его. Ошибку не в свою пользу поправляли тоже.
«Титов двор. Вязало четверо».
«Пятеро», сказали от печи. «У него перед снегом вдова с нижнего конца сидела. И сидела не даром».
Тит подумал, согласился, и Нумерий написал пять.
За два часа я не услышал ни одного числа, взятого с потолка.
Такой поверки я не видел ни в одном уезде и не увижу.
Держава считает людей письмом, а письмо идёт сверху и сверху же проверяется, и проверять его некому, кроме той самой руки, которая его написала. Двор, к которому приехали записывать, боится сказать мало и говорит больше, чем есть, и всякий писарь это знает и всякий писарь пишет сказанное, ибо спрашивают с него за пустую графу, а за неверное число не спрашивают никогда.
Так вышло число, по которому взяли хлеб в первую зиму, и ошибку эту я разбирал в марте и разобрал до винта, и мошенника в ней нет ни одного.
Тут сорок дворов сидели в одной комнате и считали себя сами, и солгать не мог никто.
Роспись, которую мне в тот вечер надиктовали, вышла верной до человека.
Досталась она мне даром: людям надо было поделить деньги.
На шестнадцатом или семнадцатом дворе назвали двор Вара.
«Вязало двое, драло трое».
«Трое?»
«Трое. Матия, да двое братних».
Имя это у меня было записано десять дней назад, на обрезке, вместе с двором, и записал я его тогда, не понимая зачем.
Про отсутствующих я спросил сам и спросил между делом, как спрашивает покупатель.
«А кого нынче нет?»
Отвечали охотно, наперебой, потому что вопрос означал доли. Трое лежат: старик у Опекуна четвёртый месяц, баба на сносях в третьем дворе от ворот, и парень сломал ногу об колесо в ноябре. Титова дочь с осени у сестры в низине и до весны не вернётся. С осенним обозом ушли за шкурами трое.
«Кто ушёл?»
Аппий назвал троих и своего сына назвал первым.
«К весне будут?»
«К весне, господин. Как вода сойдёт».
Нумерий записал их отдельной строкой, ниже прочих, как пишут тех, кто в отлучке.
Я посмотрел, как он это пишет, и не сказал ничего.
Брат Криспины сидел у окна и молчал весь вечер.
Зовут его Нонний, лет ему за шестьдесят, и он третий и последний из тех, кто помнит ту зиму своими глазами: вышли они из неё вдвоём с сестрою из семерых. За два часа он сказал одно слово. Дошли до его двора, сноха назвала четверых дравших, и он повернул голову и сказал «пятеро».
Сноха поправилась.
Криспина сидела на своём месте.
Место у неё и тут оказалось то же, что в нашей горнице: сбоку от печи, с тёплой стороны, откуда виден весь стол. Ноги на скамеечке, руки на коленях, и просидела она два часа с лишним, не переменив положения. Смотрела она не на меня и не на Аппия. Смотрела она на Нумерия, на его руки и на лист, и смотрела на это все два часа, и я, глядя на неё, вспомнил, что в тот год, когда деревню записали в первый раз, ей было тринадцать лет и она стояла на сходе и слушала, как читают вслух бумагу.
Из бумаги той деревня запомнила одно: что теперь всех перепишут.
Подойти она меня не позвала.
Пальца она не согнула ни разу за весь вечер, и я к ней не подошёл.
Рук вышло сто семьдесят четыре.
Число это Нумерий подвёл под столбцом и назвал вслух, и Аппий велел назвать ещё раз, и он назвал. Дальше считали монеты на руку, и считали их всей горницей, и считали долго, потому что восемьсот сорок на сто семьдесят четыре не делится ровно. Остаток положили в общее, на кровли, и на кровли положили не споря. Нынче раздавали треть, прочее по весне.
«По рукам?»
«По рукам».
Сказала это горница вразнобой, и никто не поднял руки, и никто ничего не подписал, и дела на этом стало довольно.
Стол накрыли сразу, и накрыли быстро, как накрывают там, где всё готово с полудня.
Внесли два бочонка, и бочонки поставил я: покупатель на торгу ставит, и отказаться от этого нельзя. Понесли хлеб, кислую капусту с брусникой, репу в меду, солёное от Ларции в трёх мисках. Понесли мясо, и мясо было вяленое, тонко резанное, тёмное и сухое, и брали его руками, и хвалили, и спорили, годится ли к нему брусника.
Я взял и ел.
Ел я в тот вечер всё, что подавали, и ел я так с первого дня, и перемену за столом заметили бы сорок человек разом.
Мальчишка сидел в детском углу у двери.
Сидел он на полу вместе с ними, грелся от чужих спин и показывал что-то на пальцах, и мелкие смеялись, и одна девчонка держала его за рукав, чтобы не ушёл. Три дня назад он сказал у саней три слова, и слова были верные, и с тех пор он их не повторил и ни к чему не вернулся. Он ел их хлеб восемнадцать дней и ест его нынче.
Второй год я не могу решить, чего в нём больше, и всякий раз останавливаюсь на том, что вырос он там, где думают до первой сытости и не дальше.
За весь вечер он ни разу не посмотрел на меня.
Эмилия стояла в сенях и в горницу не вошла.
Я вышел к ней раз, и она доложила стоя и в четыре фразы: снаружи двое, смена в полночь, от ворот всё видно. Про сход она не спросила. Про деревню она не спрашивает с того вечера, когда сама закрыла вопрос тем, что видела своими глазами.
Сельвии на сходе не было.
Она в тот вечер работала.
Во втором часу Аппий подсел ко мне с кринкой.
Я ждал благодарности и приготовился её принять. Принимать благодарность я умею и трачу на это меньше сил, чем на всё прочее.
Благодарить он не стал.
«Мастера-то пришлёте?»
«Пришлю».
«Вы не забудьте, господин. Нам без кузнеца тяжело будет».
«Не забуду».
Он кивнул и заговорил про тёс.
Говорил, что нынче с деньгами можно взять тёс готовым, а не тесать самим, и что готовый в уезде дорог, и что тесать своим лесом выходит втрое дешевле, только людей надо снять с зимнего дела, а зимнее дело нынче продано. Сходилось у него на том, что тесать надо самим и через год.
Я поддакнул в двух местах и в одном поправил его по цене, и поправка была верная, и он её взял.
Ничего в том разговоре не было, кроме тёса.
Расходиться начали в третьем часу.
Уходили дворами, и всякий двор долго прощался с хозяином, и звали друг друга к себе, как зовут тут всегда. Малых несли спящими, завёрнутыми в чужие тулупы. Кто-то у двери запел, и подхватили в два голоса, и песня была короткая, и слов я не разобрал. От двери пошёл холод, старики полезли с печи, и их сводили под руки.
Благодарили меня у выхода человек тридцать.
Благодарили за цену, за задаток, за то, что не торговался, и за то, что пришёл сам. Женщина, имени которой я не знал, сказала мне, что столько денег разом у них не видели лет пять, и сказала она это с удовольствием и без жалобы.
Сосчитал я их на выходе, потому что на выходе идут по одному.
Вышло двести одиннадцать голов. Трое лежат по дворам. Грудных унесли спать прежде конца, и сколько их было, я не видел и по дворам считать не ходил, и кладу на них четверых. Титова дочь и трое на шкурах в счёт этой ночи не идут.
Выходит двести восемнадцать.
Ошибиться я мог человек на пять.
За две жизни я не позволял себе ошибиться на пять ни разу.
Всякий раз, когда число выходило у меня приблизительным, я шёл и считал заново, и на том стоит всё, чем я кормился в обоих мирах. Идти и считать заново мне было некуда.
Я сосчитал дважды и оба раза получил то же.
Лист я взял у Нумерия и убрал к себе в связку.
Лежит он в той же связке, где лежит чистый лист из берестяного короба, на котором я ничего не написал.
Десять дней назад я написал на обрезке восемь здешних имён и не понял, зачем их пишу.
Нынче мне надиктовали всю деревню, вслух, по дворам, с поправками из горницы, и спор у них вышел один: чей двор назовут первым.
Я знаю, зачем пишут имена.
Я доказывал это весь год и доказал на садках, на приходских реестрах и на собственном мартовском промахе: имя пишут затем, чтобы человека после нашли.
Пишут его и затем, чтобы не забыть никого.
Вышел я на двор в третьем часу, последним.
Мороз стоял крепкий, ровный, без ветра, и снег под ногой не проседал. От дверей ещё шли, и по всей улице от старостина двора до ворот качались фонари и лучины в руках, и было их много, и шли они в обе стороны, и за третьим двором кто-то ещё пел. Свет по улице гас понемногу, двор за двором, покуда я стоял.
В нашем окне он загорелся.
Ларция ставила квашню.
Гальба стоял у крыльца.
«Двести восемнадцать», сказал я.
Он кивнул и пошёл к воротам.