Спать я не ложился и лёг только под утро, часа на полтора.
До того я сидел за писарским столом и вынул из связки чистый лист, из тех трёх, что мне отдали в коробе. Лист был хороший, плотный, с чужими пометами на обороте. Я разгладил его, обмакнул перо и просидел над ним, покуда свеча не села на треть.
Не написал я ничего.
Написать меня просили, и просили прямо, и просивший имел на это право больше всякого другого.
Я знаю, как это пишется. Показание, собранное с одного свидетеля, ложится в полторы страницы, если вести его по числам: год, место, что взяли, сколько осталось, кто решал, что решили. Я собирал такие показания в прежней жизни и собрал их не меньше сотни, и умею делать это так, что читающему после нечего прибавить.
Написанное лежало бы в моих дорожных бумагах.
Дорожные бумаги досматривают на въезде в Равенну.
Довод верный, я его проверил, и он не единственный.
Второй хуже. Показание, записанное мною, сделало бы её свидетелем, а свидетеля надо предъявить, а предъявленный свидетель означает человека, к которому едут. Третий довод я нашёл последним и стыдиться его не стал: написанное пришлось бы объяснять, а объяснять пришлось бы то, что я сделаю на третий день, и первая же ровная строка о деревне поставила бы рядом строку обо мне.
Я убрал лист обратно в связку чистым.
Он там и лежит.
Три дня я расписал себе на шесть дел, и записывать их не стал, потому что записывать такое нельзя.
В голове у меня они стоят под своими именами, и имена у них служебные. Закупка. Кузнец. Бумага. Старуха. Старик. Сход. Между ними стоят жёсткие сроки, и всякое дело держится на том, чтобы предыдущее было сделано вовремя.
Порядок я выбрал по тому, какое из них труднее всего объяснить, если помешают. Трудное идёт первым.
Работа эта мне знакома, и делается она одинаково.
Всякое сложное дело раскладывается на простые, и простое тем и хорошо, что его видно со стороны целиком и объяснить его можно в одну фразу. Закупка прута объясняется прибылью. Отъезд кузнеца объясняется местом. Задаток объясняется задатком. Ни одно из шести не требует ни тайны, ни спешки, ни второго человека, и каждым из них по отдельности занят любой проезжающий по казённой надобности. Сложное живёт единственно в порядке, в каком они идут, и в сроках между ними, и порядок этот лежит в одной голове.
Так я работал двадцать лет.
Я успел отметить, что рука у меня не дрожит и что работа идёт легче обыкновенного.
К Аппию я пошёл сразу после завтрака и застал его на дворе.
Он в одиночку ладил жердь у навеса, и я дождался, покуда он кончит, потому что человек, которому мешают в работе, слушает хуже. Он вбил клин, подёргал и обернулся.
«Я к вам с делом», сказал я. «С торговым».
«Слушаю».
Дело было такое.
Я беру у деревни весь зимний прут и все зимние корзины, сколько выйдет до весны, и беру их разом и одним счётом. Плачу я уездную цену, то есть на треть больше той, какую даёт скупщик. Задаток кладу вперёд, третью часть, нынче же. Вывоз мой, и весной за товаром придёт обоз домового стола, и товар пойдёт на казённые дворы западного берега, где корзина расходится тысячами.
Всё это я сказал ему стоя, в шесть или семь фраз, и всякая была верной.
Уездную цену я знаю. Обоз домовому столу я закажу. Корзина и вправду расходится тысячами.
Аппий выслушал и не обрадовался.
Он сдвинул шапку, посмотрел на жердь и спросил первое, что спрашивает хозяин.
«Сколько это выйдет всего?»
«Не знаю. Считать вам».
«А если мы не наплетём столько, сколько возьмём задатком?»
«Вернёте прутом».
Тут он и обрадовался, и обрадовался именно этому.
Человек, торгующийся впервые с казной, боится одного: что задаток обернётся долгом, а долг обернётся строкой. Ответ «вернёте прутом» снимает это целиком, и он его услышал и понял, и после этого стал разговаривать по-другому.
«Такое я один не решу», сказал он.
«Знаю».
«Сход надо».
«Когда соберёте?»
Он подумал, недолго и вслух, как думают люди, привыкшие считать при других.
«Нынче не выйдет, нынче половина на прутьях в низине. Завтра тоже. Послезавтра к вечеру все дома».
«Послезавтра к вечеру».
«К вечеру и соберём. У меня в горницах. Вам сидеть при том?»
«Буду».
Сход у них собирают со двора по одному, а тут дело такое, что придут все.
Сказал он это сам, не спрошенный, и сказал с удовольствием. Деньги в деревне живут в общем, и делят их на сходе, и на такой сход идут все: бабы, потому что вяжут бабы, и дети, потому что прут дерут дети. Я кивнул и записывать не стал.
Считать тут было нечего.
Я это и без него знал с одиннадцатого дня.
К кузнецу я пошёл в тот же день, перед обедом.
Марцелл правил обод сам: старший держал мех, младшего не было. Я постоял, посмотрел, дождался, пока он снимет и опустит в корыто, и заговорил, когда пар сошёл.
«У меня к вам предложение».
Он вытер руки и стал слушать, не сев и не пригласив сесть меня, потому что садиться в кузнице не на что.
Предложение было такое.
На казённом дворе в Равенне, на том, что при обозном ведомстве, четвёртый год не закрыта кузнечная ступень. Мастер там нужен на тележное: шина, чека, ступичное кольцо, обод. Подкова там дело последнее. Место идёт с жильём при дворе, с казённым железом, с углём и с платой помесячно, и за год этой платы выходит втрое против того, что он берёт тут. Сыновья идут при нём подручными, и старший через три года выходит на свою ступень.
Сказал я это коротко и замолчал.
Он молчал дольше, чем я ждал.
Я его не перебивал и стоял, глядя на кузницу.
Кузница у него простоит без него до весны, и после весны в ней сделается холодно и сыро, и глиняная обмазка на стенах пойдёт трещинами в первую же оттепель, и горн осядет. Двадцать шесть лет он ставил тут всё сам, и всё тут стоит по его руке: мех подвешен так, чтобы тянуть одному, корыто врыто по его росту, инструмент висит по частоте употребления, а не по виду. Такое собирается медленно и не собирается дважды. Человек, которому предложили новое место, считает в эту минуту не плату. Он считает, сколько лет уйдёт, чтобы всё это встало в чужом сарае так же.
Я эту минуту ему отдал.
Торопить тут было нельзя, и торопить было незачем.
«Кто там нынче?»
«Никого. Стоит на приезжих».
«Оттого и не закрыта».
«Оттого».
Дальше он спрашивал то же, что спрашивал бы всякий мастер, и в том порядке, в каком спрашивает человек, знающий цену вещам.
Железо чьё. Уголь чей. Кто ставит норму и как её считают, с изделия или со дня. Что делается, когда изделие вышло худым, и с кого спрашивают. Сколько людей на дворе и есть ли при нём вторая кузница. Кому он подчинён и как часто тот приходит.
На все, кроме двух, я ответил точно.
На два ответил, что узнаю и напишу в бумаге.
«А отчего мне?»
Задал он его последним и прямо, глядя мне в лицо.
Ответ у меня был готов с ночи, и ответ был верный.
«Оттого, что вы назвали мне разбитую ступицу прежде своего подмастерья и назвали цену верно до монеты. Мне нужен кузнец, который смотрит на всё колесо. Таких мало».
Он это принял.
Принял он это потому, что сказанное было про ремесло, а про ремесло ему не льстят уже лет двадцать. Ни тщеславия, ни удовольствия по лицу его не прошло. Он отвернулся, поправил что-то на наковальне и постоял.
«Плавту семнадцать», сказал он. «Ему тут ступени не будет никогда».
«Не будет».
«Когда ехать?»
Тут мне следует записать, что я ему продал, и записать честно.
Казённое место не подарок. Приписанный к казённому двору мастер получает жильё, железо, уголь и плату, и теряет за это право уйти: место держит его так же, как двор держит крестьянина, и уйти с него можно единственно по отпуску, а отпуск подписывает тот же, кто подписал приписку. Норму ему поставят и будут подымать. Сына его через три года поставят на ступень, и ступень эта тоже будет казённой. Свободный деревенский мастер, который двадцать шесть лет никому не кланялся и работы из-за господина не переменял, делается человеком при дворе.
Всё это я ему сказал и не смягчил ни слова.
Он выслушал и ответил, что знает и что в уезде видел.
«Завтра», сказал я.
Он поднял голову.
«Скоро».
«Мне до Равенны четырнадцать дней, и бумагу надо подать вместе с вами, иначе место закроют. Место стоит четвёртый год, и закроют его на пятом».
Сказанное было неправдой в одной части, и части этой он проверить не мог.
«Жену спрошу», сказал он.
«Спросите».
«Она скажет ехать». Он сказал это без всякого выражения. «Она третий год говорит, что Русону тут делать нечего».
Про железо мы условились отдельно, и условились так, как это выглядит со стороны.
В деревне скажем, что кузнец едет за железом в уездный город и берёт с собою семью, потому что зимою по одному не ездят, а заодно свезёт бабу к родне. Уговор придумал он сам, за полминуты, и затем, чтобы сход не поднял шума раньше времени и не стал его отговаривать. Я согласился и похвалил.
Врать он умеет не хуже прочих в этой деревне.
Только пригодилось ему это в первый раз за двадцать шесть лет.
Бумагу я диктовал Нумерию после обеда, и провозились мы час.
Час ушёл на одну графу. Бланк отпускного назначения на казённый двор имеет графу родовой росписи, и графа эта пустой не бывает, ибо приписанный приписывается к чему-то. У Марцелла роспись есть: двадцать шесть лет она лежит нетронутой в уездном городе, откуда его взяли, и в ней он числится при отцовском дворе, а двор тот, надо думать, давно перешёл чужим.
Проверять это некому.
Нумерий предложил вписать уездный город и год взятия, а сбоку приписать «по прежнему месту», и приписка эта означает, что сверять никто не станет, и означает она это лет тридцать.
Так и написали.
Жену вписали по мужу, сыновей по отцу, возрасты со слов. Русон, девяти лет, вошёл в бумагу империи в первый раз в жизни, строкою «при отце, подручный», и жить она теперь будет дольше него.
Восемь дней назад я записал про этого мальчишку, что в империи о нём не существует ни единой строки.
Нынче я эту строку и завёл.
Подписал я бумагу своим именем.
Иначе было нельзя. Отпускное назначение за подписью свитского писаря не примет ни один казённый двор, а за моею примет всякий, без вопросов и так быстро, что кузнец с семьёй станет к делу прежде, чем кто-нибудь в Равенне задумается, отчего наследник престола устраивает деревенского мастера.
Задумаются после.
О том, что будет после, я в тот час не думал вовсе, и это единственное место за три дня, где я себе позволил не думать.
Сельвия стояла у притолоки и видела, как я подписываю.
Она дождалась, пока Нумерий выйдет с бумагой, и сказала одно.
«Вы опять писали своим именем».
«Писал».
«Теперь их найдут».
Ответить мне было нечего, и я не ответил.
Она была права в обе стороны, и обе стороны я разобрал ещё ночью. Только бумага с моим именем вынимает эту семью отсюда живой. Она же навсегда связывает меня с этой деревней. Выбора между ними нет, есть цена, и цену я назначил сам.
Она постояла ещё немного и ушла заниматься своим.
Про кузнеца она меня не спросила ни разу.
Уезжали они наутро, и собирались с вечера, и собирались шумно.
Двадцать шесть лет на одном дворе укладываются дольше, чем кажется. Веттина перебирала и откладывала, и три раза начинала заново, и в конце концов взяли они две подводы вместо одной, и вторую наняли у соседа с возвратом по весне. Наковальню Марцелл брать не стал и сказал, что на казённом дворе своя. Плиту из-под колеса, вкопанную в землю, он выкопал и увязал, и помогать никому не дал.
Плита ему досталась за две подковы и четыре гвоздя.
Бросить её он не мог.
Двор его к ночи стоял пустой, и пустоту было слышно.
Двор, из которого вывозят, звучит иначе: работы в нём не слышно, стучат вещи, которые ставят на землю и поднимают заново. Веттина вынесла всё из клети и разложила по рогожам на снегу, и стало видно, сколько за двадцать шесть лет набирается у семьи, живущей без земли: холст, посуда, два сундука, детская зыбка, которую держали на всякий случай, и связка прутьев для починки корзин, и связку эту она взяла, а зыбку оставила. Плавт носил и не говорил. Русон сидел на первом сундуке и мешал, и его не гнали.
Смотрел я на это с дороги и стоял дольше, чем следовало.
Бирки Марцелл снял со стены все.
Связкой они висели над наковальней, покуда заказчик не рассчитается, а рассчитаться до весны успевали не все. Он снял связку, разобрал её, отложил семь палочек и остальные бросил в горн. Семь оставшихся он отнёс по дворам сам, и возвращался долго, и я после узнал, что он прощал долги и что двое отдали ему всё равно.
Прощание с деревней заняло у него вечер.
Ни один из тех, с кем он прощался, не был в его доме за шестнадцать дней ни разу.
Аппий пришёл ко мне вечером озабоченный.
«Кузнец уезжает».
«Уезжает».
«Господин, нам без кузнеца зима». Он не жаловался и не просил, он излагал. «Тут подковать, там шину. Ближний кузнец в уезде, это четыре дня».
«Пришлю вам мастера по весне».
Он посмотрел на меня и поверил.
Поверил он сразу и целиком, потому что за шестнадцать дней я не сказал ему ни одного слова, которое после не подтвердилось бы. Я платил, что обещал. Я приходил, куда сказал. Я отдал ему задаток под прут вперёд и не потребовал расписки, и расписки он и написать бы не сумел.
Я исполнял шестнадцать дней подряд, и последнее, что я ему сказал, было неправдой.
К старухе я пошёл в сумерках, и пошёл я к ней не с пустыми руками.
Предложил я ей место: при мне в Равенне собирают уездные обычаи и старые порядки, дело это идёт третий год, и людей, помнящих первую роспись своими глазами, в империи осталось немного и всякий год делается меньше. Ей отвели бы комнату при доме, кормили бы, и работа состояла бы в том, чтобы её спрашивали и записывали.
Сказал я ей это ровно и по-деловому.
Всё сказанное было правдой, кроме умолчания.
Горница была та же, в какой она говорила со мною ночью, и стояло в ней всё то же.
Свет шёл от печного зева и от одной лучины у стены, и лучина трещала и отбрасывала на бревно тень, и, кроме тени, в комнате не двигалось ничего. Пахло дымом, сушёной травой и мокрой овчиной. За стеной, в другой горнице, укладывались наши, и слышно было, как возчик просит подвинуться. Старуха сидела на лавке с тёплой стороны, ноги на скамеечке, руки на коленях, как все шестнадцать дней, и я в шестнадцатый раз отметил, что держит она это положение без усилия.
Ей пятьдесят семь лет.
До третьего вечера оставалось двое суток.
Криспина выслушала до конца и не перебила ни разу.
Она сидела на своём месте, руки на коленях, и слушала, глядя в печь, и по лицу её ничего не шло. Когда я кончил, она помолчала и спросила одно.
«Записывать будете вы?»
«Писарь. Я стану спрашивать».
«Нет», сказала она.
«Отчего?»
«Мне пятьдесят семь лет, господин. Тут мой брат, тут его дети, тут внуки. Тут я родилась».
Те же слова, какими она минувшей ночью, не будучи спрошенной, объяснила мне, отчего живёт тут.
Я попробовал ещё раз и попробовал иначе.
Сказал я, что она сама просила записать и что записать можно только там, где есть писарь и бумага, и что поехать значит сделать то, о чём она просила. Довод был хороший. Он и был единственным, какой у меня оставался.
Она подумала над ним всерьёз, и думала с полминуты.
«Вы и так запомнили», сказала она. «Вам бумага не нужна, я видела».
«Весной?» сказал я.
«Что весной?»
«Весной пойдёт обоз за прутом. С ним и поедете, если надумаете».
«Может, и надумаю», сказала Криспина. «Мне спешить некуда».
Взять её силою я мог.
Я наследник престола, при мне трое гвардейцев и старик, и увезти из деревни, которой нет ни в одной книге, пятидесятисемилетнюю женщину можно было в четверть часа, и никто в империи не задал бы об этом ни одного вопроса, потому что задавать его было бы некому и ни по какой строке.
Я этого не сделал.
Не сделал я потому, что увезённая силою старуха подняла бы деревню в тот же вечер, и деревня стала бы спрашивать, и сход собрался бы не послезавтра, а нынче, и собрался бы не для торга. Три спокойных дня стоили дороже одного свидетеля.
Свёл я этот счёт при ней же, стоя у печи, меньше чем за минуту.
С Гальбой я говорил ночью, во дворе, у саней.
Говорил я семь минут. Он выслушал, не перебив ни разу, и задал два вопроса, и оба были про время: когда и сколько. Я ответил на оба. Он постоял, посмотрел на деревню, на огни в окнах, на дым, и сказал «слушаюсь», и пошёл к гвардейцам.
Отказаться он не отказался.
Спросить, отчего, он не спросил.
Уезжали кузнецовы затемно, и провожать вышло дворов десять.
Прощались долго и с крыльца, как тут прощаются со всеми, и звали заезжать, и Веттина трижды принималась плакать и трижды переставала, потому что на возу лежало неувязанное. Аппий подал Марцеллу руку и держал её дольше, чем нужно. Дети бежали за подводами до поворота, и Русон сидел на второй подводе сверху, на увязанном, и махал им, покуда его было видно.
Я стоял у ворот и смотрел на это.
Стоял я до конца.
Потом подводы сошли с гребня, и деревня разошлась по дворам, и надо было прожить ещё два дня.
Прожил я их обыкновенно, и далось мне это без всякого труда.
Я ел за общим столом четыре раза и всякий раз доедал. Я пересчитал с Нумерием задаток и сверил его с Аппием при двух соседях, как сверяют деньги, о которых после придётся отчитываться, и Аппий пересчитал при мне и не спешил, и считал он вслух. Я сходил в низину и полдня смотрел, как режут прут: режут его серпом у самой земли, косым срезом, и вяжут в пучки по сорок, и пучок ставят стоймя на пень, чтобы не мок. Мне показали, как отличают прут двухлетний от годового, и я запомнил и после проверил на трёх пучках, и ошибся один раз из трёх.
Всё это я записал в тетрадь, где у меня стоит засол, ледник и осадка шины.
Тетрадь у меня дописана до конца.
Последняя запись в ней про ивовый прут, и сделана она накануне.