Назад Том 1 · Глава 125

Бумага у меня кончилась на тринадцатый день, к вечеру.

Считать тут нечего: вышел я из Кривой с двумя дестями, и дестей этих хватило бы до Равенны при обыкновенной дороге, где пишут вечером по полстраницы. Тут я двенадцать дней подряд писал помногу, ибо деревня давала мне на день больше, чем даёт иной уезд за неделю. Одиннадцать страниц свода, четыре страницы хозяйства, лист с именами, и сверх того всё, что я записываю на ходу и после переношу.

Осталось у меня три листа, и два из них исписаны с одной стороны.


К Нумерию я пошёл без всякой надежды, единственно для порядка.

Бумага у него казённая. Казённая бумага идёт при выездном листе и идёт по счёту: выдано столько-то, израсходовано столько-то, остаток столько-то, и остаток этот при возвращении сверяют с росписью расхода. Писарь, у которого не сошлась бумага, объясняется письменно, а объяснение пишется на той же бумаге, и оттого всякий писарь империи бережёт её, как берегут хлеб в дурной год.

«Сколько у вас?»

«Десть без малого, господин».

«Дайте четыре листа».

Он поднял голову, и по лицу его прошло то, чего я за год не видел ни разу.

«На что записать, господин?»

Вопрос был единственно возможный.

Расход бумаги пишется с указанием, подо что она пошла: под отчёт, под опись, под прошение, под копию. Графы «господину для собственных надобностей» в росписи расхода нет, ибо собственных надобностей у казённой бумаги не бывает. Я подумал две секунды и не нашёл ничего, что не потребовало бы от него солгать письменно и за своей рукой.

«Ни на что. Оставьте себе».

Он кивнул с заметным облегчением и вернулся к своей строке.


Вслух я сказал об этом уже в горнице, в пустоту, скорее себе, чем кому-нибудь.

«Бумаги бы».

Ларция как раз сгребала со стола и не обернулась.

«Нету у нас, господин. Кто ж тут пишет».

Ответ был верный, и я это знал лучше неё. В деревне нет ни одной бумаги, и знаю я это с четвёртого дня, и записал это дважды, и один раз с восхищением.

Через минуту она поставила ухват и всё-таки обернулась.

«В коробе есть. Только худая».

«Какая есть».

«Так вам писать же». Она вытерла руки о передник и подумала. «Ну, поглядите сами».

«Погляжу».

«Так я принесу».

Принесла она не сразу, потому что сперва домыла, и мне это понравилось.

Человек, бросающий работу ради барской прихоти, делает это от страха, и страх этот после вылезает в чём-нибудь другом. Тут меня двенадцать дней не боялись ни разу, и от этого я успел отвыкнуть настолько, что отмечал всякий такой случай отдельно.

Короб она принесла из клети и поставила на лавку, и был он берестяной, старый, с крышкой на ремешке.

Внутри лежало то, что лежит в таком коробе во всяком хозяйстве, где не выбрасывают ничего: моток суровой нити, две костяные пуговицы, обломок гребня, сургучный катыш, засохший наглухо, чьё-то кольцо из низкой меди, тряпица с иголками, деревянная катушка без ниток. Пахло от короба сухой берестой и немного мышами. Она пошарила рукой под всем этим и вынула плоскую стопку, перевязанную той же суровой нитью.

Бумаги в стопке было листов десять, и стопка была тонкая.

«Вот. Годится ли, не знаю».

«А держите зачем?»

«Так бумага же». Она пожала плечом, будто я спросил, зачем держат нитки. «Окно заклеить. Под крышку подложить, чтобы не прело. Выкройку обвести, я по ней рукав ставлю».

«Часто надо?»

«Да не часто. Оттого и лежит».

Я развязал нить и разложил бумагу на столе.

Худая она была вправду. Четыре листа шли обрывками с ладонь, два были с прожжённой дырою посередине, один расползался по сгибам от сырости. Три оказались чистыми с одной стороны, они-то мне и были нужны. Остальные годились на растопку и на то, чтобы заклеить щель.

«Откуда она у вас?»

«С обозов, господин. Кто что оставит».

Ответ был верный и объяснял всё, и я его принял.

Денег она за бумагу не взяла.

Я и не предлагал. За двенадцать дней я выучился тут одному: предложишь, и человек сделает лицо, будто не расслышал, и тебе же станет неловко. Отказываться от денег у них выходит вежливее, чем у меня предлагать их.

«Спасибо».

«Чего там. Лежит и лежит».


Разбирать я сел при свече, и сел не затем, чтобы разбирать.

Сел я затем, чтобы отобрать чистые стороны и обрезать негодное, работа на четверть часа, какую делают, не думая ни о чём. Но всякая бумага, на которой что-нибудь написано, останавливает меня против моей воли, и остановила и тут, и я взял первый обрывок и поднёс его к свече.

Читать чужую руку я умею неплохо.

Рука говорит раньше слов, и говорит она вещи, которых пишущий про себя не знает.

Учёный человек ведёт строку ровно и тесно, потому что его учили экономить лист, и буквы у него держат одну высоту от начала до конца, и разгона к концу строки нет. Человек, писавший мало, ведёт крупно, лепит буквы отдельно и к правому краю уползает вниз, потому что руку ему держать нечем. Писарь, пишущий целый день, к вечеру заваливает петли. Считающий пишет числа твёрже слов, и по одному этому его видно. Всё это я разбирал год назад на приходских реестрах и на кулачном дворе, и разбирал потому, что за чужой рукой стоит чужая жизнь, и она мне была нужна.

Тут мне не было нужно ничего.

Я просто не умею не читать.

Первый обрывок оказался женским письмом.

Уцелело две строки и кусок третьей. «…а сено нынче худое, и корову мы держать не станем, отец говорит, что до снегу решим, и ты не серчай…» Дальше оторвано руками, по косой.

Ни имени, ни даты, ни места.

Рука крупная и старательная, из тех, что выучились писать в приходской школе, а после писали раз в год и всякий раз заново вспоминали, как ставится буква. Строка идёт вверх. Нажим ровный, без спешки. Писали кому-то, кто далеко и кто, надо думать, ждал.

Отложил я его налево, к негодным.

Второй лист держал чьи-то хозяйственные пометы, и делали их в чужом уезде.

Пометы шли столбиком и без порядка: «тёс», «скобы», «за перевоз», «мерин хром». Мелкие числа стояли против трёх записей из семи. Бумага была хорошая, плотная, и с обратной стороны совершенно чистая, и я её отложил направо, к тому, на чём стану писать.

Третий кусок был размыт водою насквозь и не читался вовсе.

Четвёртый оказался обрезком печатного бланка, и на нём стояло полтора слова.

Пятый лежал в самом низу и был сложен вчетверо.

Развернул я его и сперва обрадовался, потому что лист был целый, большой, только по сгибам засаленный и протёртый, как протирается бумага, которую носят в кармане или за пазухой долго. Верхняя половина была исписана, нижняя чиста. Строки шли ровно, мелко и в два столбца, и по тому, как крепко и одинаково стояли числа, я понял ремесло писавшего прежде, чем прочёл первую строку.

Считающий человек.

Лист был разграфлён от руки, ногтем по сгибу, и линии эти держатся на нём и теперь.

Два столбца, и между ними полоса шириною в палец, где стоят числа месяца. Слева приход, справа расход, и внизу первого столбца подведено, и подведено дважды, во второй раз поверх стёртого. Чернила бурые, домашнего развода, и со временем такие уходят в рыжину. Перо было расщеплено широко и писало жирно, и по концам строк видно, что макал он редко и дотягивал до последнего.

Наверху в одну строку стояло заглавие.


«Счёт мой, Вибена, с забоя, девятьсот второго года».

Ниже, отдельно и с отступом, шла строка про заём: взято у такого-то сорок пять монет, отдать к разливу, рост по уговору. Имя заимодавца я прочёл и запомнил и после нигде не встречал.

Дальше шли записи по дням, и всякая держалась одного порядка: число, место, приход, расход. Порядок он не нарушил ни разу за весь лист.

Ведут так не первый год.

Кто он был, лист сказал мне за полминуты, и сказал подробно.

Скупал он щетину и конский волос, то есть товар дешёвый, мелкий и неудобный, каким занимаются люди без денег и без места: щетину берут у дворов по осени, после забоя, берут по горсти и по фунту, и набирается её за месяц объезда на две скупые сумы. Деньги у него были заёмные, и заём стоял в первой же строке отдельно и с именем заимодавца, и против него шло «отдать к разливу». Ходил он пеший, ибо ни разу не записал ни овса, ни подковы, ни перевоза для лошади. За постой платил по монете и по две, за еду отдельно, и всякий раз, как брали дороже, ставил рядом крестик, и крестиков таких на листе было четыре.

Человек он был аккуратный, небогатый и опасливый.

Вроде меня, если убрать всё лишнее.

Путь его читался по местам, и места шли снизу вверх по западному берегу.

Начал он от уездного города, взял в двух волостях, спустился к воде и повернул назад, и в последнюю неделю шёл вверх. Деревни он называет не все, а иные пишет приметой: «за мельницей», «где паром». Своих названий у него, надо думать, не хватало, и он ставил то, что запомнил.

Записи его я прочёл по порядку, все до одной.


«Ночевал в риге, не взяли ничего, дождь».

«За хлеб две, дорого, а спорить не стал».

«Щетина сырая, брать не стал, зря шёл восемь вёрст».

«Баба просила три, дал две с половиной, товар хорош».

«Ногу сбил, стоял день».


Двадцать три дня подряд, и всякий день на своём месте, и ни одного пропуска.

Считал он и себя: против дня, когда стоял с разбитой ногой, у него записан расход на еду и не записан приход, и сумма внизу первого столбца от этого не сошлась бы, и он подвёл её заново. Осень у него шла хорошо. Щетины он набрал к двадцатому дню столько, что заём покрывался с лишком, и по числам это видно ясно, и до разлива у него оставалось четыре месяца.

Человек этот шёл домой с прибылью.

Последняя запись стоит от двадцать четвёртого дня.


«Опоки на гребне. За постой не взяли».

Ниже нет ничего.

Ниже чисто, и чисто до самого края листа, и снизу остаётся ровно половина, белая, как была белой четыре года назад.

Сидел я над этим листом дольше, чем сидел над чем бы то ни было за последний год.

Первым делом я стал честно искать, чем это объясняется, и очень хотел найти. Объяснений нашлось четыре, и я разобрал их по одному, и разбор занял у меня, надо думать, минут пять, а показался длинным.

Он мог кончить лист и начать новый. Лист не кончен, на нём чиста половина.

Он мог его потерять. Человек теряет платок и теряет нож, а лист, на котором стоит чужой заём и срок к разливу, носят за пазухой и не теряют, и по сгибам видно, что носил он его именно там.

Он мог его бросить. Бросить счёт, по которому с него спросят деньги, не может никто и нигде.

Он мог перестать считать. Тот, кто двадцать три дня подряд пишет, сколько отдал за хлеб, на двадцать четвёртый не перестаёт.

Пятого объяснения нет.

Я перебрал их ещё раз, медленно и без надежды, потому что порядок требует перебрать дважды. Ничего не переменилось. Двадцать четыре дня подряд человек ведёт счёт, и последним в своей жизни записывает, что с него не взяли за ночлег, и лист его через четыре года лежит в берестяном коробе у хозяйки того самого двора.

Держал я лист за верхний край, двумя пальцами, как держат бумагу, которую собираются подшить.

Потом положил его на стол и разгладил ладонью.

Бумагу мне отдали даром, и отдали охотно, и извинились, что она худая.

Мысль эта пришла ко мне не вовремя, прежде всех прочих, и я успел отметить её неуместность. Голова у меня в ту минуту занялась не тем, чем следовало: она считала, что за бумагу денег не взяли, как не берут тут за постой, за хлеб и за овчину, и что на вопрос, откуда она, мне ответили чистую правду, ибо всё это и вправду оставили проезжие.

Я сидел и смотрел на свечу и думал, что вежливость у них, пожалуй, та же самая, что и сорок лет назад.

Другого способа держаться у меня в ту минуту не нашлось.


За своими записями я полез после, не сразу.

Одиннадцать страниц свода лежат у меня в той же связке, и писал я их двенадцать дней, и последнюю дописал вчера. Я нашёл вчерашнюю и перечитал последний абзац, потому что помнил его дословно и хотел увидеть его глазами.

«Про деревню, которая хоронит чужих за свой счёт, кладёт их подле своего поля и косит над ними траву сорок лет подряд, в докладе пишут одно слово, и слово это „примерная“».


Ниже, через строку, стоит вчерашний же свод про заполненную графу.

Ещё ниже, на том же листе, моею рукой записано, что старик с корзиной додумался за пятьдесят лет до того, до чего я додумался за два года, и что разошлись мы с ним в одном: я про своё пишу, а он писать не умеет.

После этого я поднял ранние страницы и нашёл там ещё две вещи.

Первая стоит на четвёртом листе и писана на пятый день. Стоит в ней устройство ямы, накат, лёд по трём стенам, жёлоб в полу и то, что жёлоб сведён в каменную дыру, и стоит там, что стол вытерт добела и грядки на нём идут по всей длине. Ниже приписано, что яма эта общая на сорок дворов и что держат её сходом, и приписано с одобрением.

Вторая стоит на седьмом листе и писана на десятый.

Вымачивание почек, две смены воды, холодная. Сердце. Голова и ножки в котёл в тот же вечер, с вечера до утра, чтобы от кости само отходило. Кость выбирают руками, потому что глазами нельзя. Ниже стоит, что ребятам дают свежину и что они её ждут с осени.


Читал я обе страницы медленно и прочёл их до конца.

Переменить в них нечего. Всякая строка верна, всякая записана с моих глаз и с моих ушей, и всякую я могу повторить наизусть. Стоят они в моей тетради между очередью на кровли и ценою на ивовый прут, и стоят они там по праву, ибо всё это есть хозяйство, и собирал я хозяйство.

Лист Вибена не сказал мне ничего нового.

Он сказал мне, в какую графу класть то, что у меня уже записано.

Читал я это и не чувствовал ничего, кроме холода в пальцах.

Холод в пальцах проходит за четверть часа, и я знаю, отчего он делается, и знал это ещё в прежней жизни, и от знания ничего не переменилось.

Потом я вернулся к остальным клочкам и разобрал их заново, и разобрал уже иначе.

Пять писаных кусков, и рук на них четыре. Письмо женское, рука приходской школы. Пометы про тёс и скобы, рука мужская, торопливая, левая сторона листа заваливается. Размытый кусок, где не разобрать ни слова, но видно, что строка шла тесно и мелко. И лист Вибена. Печатный обрезок в счёт не идёт, ибо печать одинакова всюду.

Четыре руки.

Один год я знаю: девятьсот второй. Про остальные не знаю ничего, кроме того, что бумага под ними разной выделки и разной сохранности, и самый ветхий кусок старше прочих лет на десять, а то и на двадцать.


Гальба заглянул в горницу и сказал, что мороз держится второй час и что к утру, надо думать, станет.

«Хорошо».

«Третья ночь, господин. Если удержится, дорога встанет к послезавтрему».

«Возчики знают?»

«Знают. Просят сказать наперёд, когда выходим, чтобы кузнец успел».

Кузнец им был нужен на две подводы, и я помнил про эти две подводы с утра, и в ту минуту мне стоило усилия вспомнить, зачем они мне.

«Скажу утром».

Он посмотрел на стол, на разложенные бумажки, и ничего не спросил, потому что бумага при мне лежит всегда и спрашивать тут не о чем. Потом ушёл, и я слышал, как он остановился в сенях и постоял там дольше, чем нужно, чтобы надеть тулуп.


Про Талла мне в ту же минуту подумалось первое, что приходит.

Талл ушёл на одиннадцатый день, затемно, и ушёл при восемнадцати наших людях во дворе. Аппий проводил его до ворот и сказал заходить на обратном, и Талл ответил, что пойдёт обратно по весне и пойдёт той же дорогой.

Весною во дворе не будет стоять казённый обоз.

Весть о Талле лежит у меня на обрезке, и повезу её я сам.

Содержатель первой станции выслушает меня, скажет спасибо, отметит в тетради внизу листа, и графа закроется. Закроется она верно. Талл вышел отсюда живым, я видел его спину в воротах, и запись о его проходе будет чистой правдой от первого слова до последнего, и лежать она будет в одной тетради и в одном ряду со всеми прочими записями этой деревни за сорок лет.

Отличить её от прочих не сможет никто.

В том числе и я, если через год возьму эту тетрадь в руки.

Дорога, если мороз удержится, встанет послезавтра.

Считать тут нечего: два дня, после ещё день на сборы, и обоз уйдёт вверх, и я увезу отсюда одиннадцать страниц свода, лист с девятью именами, чужой счёт за девятьсот второй год и устную весть, которую мне поручили и которую я обещал передать.

Всё это уместится в один узел.

Ехать с этим узлом мне четырнадцать дней.

Про четыре насыпи за выгоном я подумал вторым.

Аппий назвал четверых без запинки и назвал ремёсла, и четверо лежат в ряду, и трава на них скошена, и в ряду оставлено место. Ни одного слова в этом рассказе я проверить не могу и не мог никогда. Проверяется в нём одно: что четверых он назвал, и что четверо лежат, и что числа сошлись.

Числа у них сходятся всегда.

На то и заведено.

Лист с именами я достал и положил рядом.

Девять имён, и последнее из них Талл. Я взял перо, обмакнул, подержал над бумагой и не написал ничего.

В лист я Вибена не вписал.

В листе у меня живые.

Дальше надо было решать, а решать я в ту ночь не стал, по причине, которую назову прямо.

У меня один лист. Лист говорит про одного человека и про один двадцать четвёртый день четыре года назад, и говорит он это так, что иначе прочесть нельзя. Но один человек есть один человек. Из одного листа выходит, что тут случилось однажды. Что тут случается, из одного листа не выходит. Между «однажды» и «случается» лежит всё.

Сорок лет или один раз.

На этот вопрос бумага не отвечает, и отвечать ей нечем, ибо бумаги тут нет и не было никогда.

Ответить на него может человек, один-единственный в деревне.

Аппий скажет мне правду и скажет её неполно, и неполнота эта будет такая, что я за двенадцать дней ни разу её не поймал. Ларция ответит на всё, о чём спросят, и не ответит на то, о чём не спросили, и спрашивать её за спиной у своих я не стану, ибо не стал этого и тогда, когда речь шла о мясе. Прочие говорят со мною через старосту.

Остаётся старуха у печи.


Зовут её Криспина, ей под шестьдесят, и в ту зиму ей было тринадцать.

Она позвала меня сама на седьмой день, согнув палец, и задала мне два вопроса, и второй был про то, с кого спросили после той зимы. Я отвечал ей минуты три, и отвечать было неприятно, и кончил я тем, что спросить было не с кого. Она дослушала и сказала, что спрашивает это у всякого, кто тут ночует, и спрашивает который год. Я спросил зачем, если знает. Она ответила: смотрю, стоит ли с человеком говорить.

Я спросил, как выходит.

«Ещё не знаю», сказала она тогда.


С того вечера прошло шесть дней, и за шесть дней она не сказала мне ни слова.

Подходить к ней без зова незачем, и это я понял ещё тогда, и теперь понял заново и иначе. Она не выбирает, довериться мне или нет. Она смотрит, стоит ли тратить на меня то, что у неё есть, и держит это при себе шестой десяток лет.

Ждать её зова я буду два дня.

Больше у меня нет.


Свеча стояла до половины, и я досидел до конца горницы, то есть до того часа, когда в горнице никого не осталось.

Бумагу я сложил назад в стопку в том порядке, в каком разобрал: сперва рука Вибена, за нею пометы, за нею письмо, за нею размытое, и последним печатный обрезок. Перевязал той же суровой нитью, какой было перевязано. Стопку положил в дорожные бумаги, туда, где лежит лист с девятью именами и обрезок с вестью для станции.

Три бумаги вышли в один узел, и всякая из них про одно и то же.

Чистую половину листа я не тронул.